Излагая все это Фейран, Фарр сознавал, что делает совсем не то, чего она от него ожидает. О перипетиях битвы у пересечения Сеггедского и Рагборского трактов девушка, уж верно, были наслышана, но личные впечатления и воспоминания его не заслуживали того, чтобы заострять на них внимание. К тому же ему самому не терпелось задать Фейран несколько вопросов, на которые не пожелали или не смогли ответить остальные обитатели Хмельной Горы.
— Скажи-ка, а куда делся Даманхур и Рильгон? — спросил атт-Кадир, полагая разговор о происшедшем несколько дней назад сражении завершенным. Драйбена я тоже со вчерашнего вечера не видел, а Страшар, Рей и Асверия отмалчиваются с таким загадочным видом, что аж зло берет!
— Шад отправился с двумя каттаканами в Дангару. Драйбен с Кэрисом и Рильгоном — в Раддаи. Разве Кэрис тебе ничего не говорил? — удивилась девушка. — А ты и правда был в отряде тальбов, которые помогли ополченцам не допустить степняков к Хмельной Горе?
— Был, — без воодушевления ответил Фарр. — Они многих мергейтов своими молниями прикончили. Зрелище было жуткое. Люди, представь себе, словно гигантские факелы горели. Не попусти Богиня еще раз такое увидеть! — Юноша передернул плечами и уставился в просвет между полуприкрытыми ставнями на легкие белые облачка, медленно плывущие по бледно-голубому небу. — Если бы не магия тальбов, ополченцы бы степняков не сдержали. А после того как у засек чуть не треть первого тангуна сгорела, мергейты к Рагборскому тракту откатились и совещаться принялись. И часть, я так понял, назад в Сеггед отправилась, а часть дальше к границе Нарлака двинулась, на соединение с Гурцатом. Ты про это Лайле спроси, его Тиир вместо себя командиром оставил. Я-то что могу рассказать? Мергейты спешились, чтобы через завалы из деревьев перебраться, тут их тальбы и принялись жечь. А до этого лошадей им, видишь ли, жалко было… Ну затем вошли во вкус и с лошадьми вместе пошли степняков поджаривать, чтобы страху нагнать. Так зачем Даманхур в Дангару отправился? Трон возвращать?
— Да. Туринхура со дня на день шадом должны провозгласить. Вот Даманхур и собрался почву подготовить, чтобы при скоплении народу объявиться, — нехотя промолвила Фейран.
— А как видения твои? Получится это у него? — осторожно спросил Фарр, видя, что девушка не слишком-то хочет говорить на эту тему.
— Не знаю. Не было мне видений про Дангару, — кусая губы, ответила Фейран, и тонкие пальцы ее начали беспокойно теребить пояс желтого, оттенявшего черноту волос и бровей платья. — Мне теперь чаще всего Раддаи снится. Священный Дом и Небесные Самоцветы.
Священный Дом и Небесные Самоцветы. Из-за этих-то снов Кэрис с Драйбеном в Белый город и отправились.
— Та-ак… — пробормотал Фарр, начиная догадываться о том, что измыслили его друзья, пока он с тальбами добирался до Хмельной Горы. — Что же, они надумали Цурсога в Раддаи переправить и там через него до Подгорного Властелина добираться?
— Не знаю. Ничего-то я не знаю! — Фейран вскочила со стула и пробежалась по комнате. Распахнула ставни, безо всякой нужды поправила скатерть на столике, передвинула стоящую на нем вазу с огромными фиолетовыми колокольчиками. Упоминание о Даманхуре сильно встревожило ее, и, вспомнив о перешептываниях служанок, Фарр, дабы утешить и успокоить девушку, бодро заявил:
— Тебе совершенно нечего беспокоиться о солнцеподобном. Раз уж его сопровождают двое Рильгоновых родичей, все будет в порядке. Никуда от него Золотой Трон не денется.
— Да что трон! Лишь бы сам живой из этого проклятого города вырвался! совершенно по-бабьи всхлипнула Фейран, по расчетам которой Даманхур должен был вернуться в Хмельную Гору еще нынешним утром.
* * *
Осень постепенно сдавала свои права зиме. Ночами на стенах Хмельной Горы появлялся иней, и в лунном свете замок становился серебристо-голубым, словно был выкован из серебра.
Этим вечером с пасмурных небес летел редкий колючий снежок, почти сразу таявший на земле. Заходящее солнце скрыли тучи, но в стороне заката облака приобрели желто-алую окраску, казавшуюся почему-то Войко зловещей. После сражения с мергейтами ему, впрочем, многое начало представляться в мрачном свете. «Влюбился, что ли, в кого?» — озабоченно спрашивала Эйя; «Никак дурную болезнь подцепил?» — ворчливо осведомлялся Страшар, но парень на все вопросы только отнекивался и отфыркивался, ибо сам не понимал, что же с ним происходит.
На самом же деле ничего удивительного или скверного с ним не случилось. Просто он как-то разом повзрослел. Битва со степняками произвела на него поистине неизгладимое впечатление. Две, а то и три тысячи убитых, тяжелораненых и искалеченных, среди которых были его хорошие приятели и даже тальбы, которым бы еще жить и жить, заставили его ужаснуться и призадуматься. То, что представлялось ему прежде забавной игрой, развлечением для настоящих мужчин, обернулось кровью, грязью и страданием.
Забавный и жутковатый упырь превратился на его глазах в искуснейшего, сострадательного врачевателя, не видящего разницы между своими и чужими ранеными. Злыдень-аррант оказался заботливым и мудрым командиром, чьи придирки и занудство сберегли жизни множеству ополченцев. Ученый прэт, сумасбродный жених Асверии, да и сама конисса, над коими склонен он был в душе посмеиваться, проявили чудеса отваги, в то время как очаровавшие его поначалу тальбы повели себя, как злые, склонные к жестоким шуткам дети. Не все — разумеется, к Тииру или, скажем, к Эйе это не относилось, — но многие другие жгли мергейтов своими волшебными молниями с удовольствием и азартом, неприятно поразившими юношу.
Однако больше всего изумили его пленные мергейты, которых кое-кто из молодых ополченцев, и он в том числе, предлагали прикончить на месте. Сейчас ему стыдно было об этом вспоминать, но как тут забудешь, ежели за одним из них — Мадьоком — он и был послан вернувшимся из Раддаи Рильгоном.
Каттаканы, жестоко израненные в самом начале сражения, оправились и ожили с невероятной быстротой. Своими волшебными инструментами они спасли многих, но и нагляделись на чужие раны и увечья больше, чем кто-либо, и должны были бы вроде возненавидеть мергейтов, но этого почему-то не произошло. Теперь Войко и сам вынужден был признать, что степняки эти — люди как люди, а тогда Мадьока этого, охранявшего Цурсога Разрушителя, ему больше всех прочих порешить хотелось…
Шествуя через двор и изредка смахивая с ресниц сухие снежинки, Войко приметил спешащего к конюшне тальба и устремился ему наперерез.
Если Аньял отправляется к своим, то с ним его ни один дозор не остановит и объяснять ничего не придется.
— А, господин Войко! — полушутя-полусерьезно сказал тальб, заметив юношу. Только он да еще Рильгон обращались к нему уважительно, словно ко взрослому, семейному человеку. — Со мной собираешься ехать?
— Нынче не по своей воле — послали, — ответил Войко.
— За какой нуждой на ночь глядя? Хотя что спрашивать, коли с каттаканами поведешься, все равно становится, день или ночь.
— Это верно, — поддакнул Войко. — А послал меня Рильгон за Мадьоком. Велел его срочно в замок препроводить.
— За наем Гурцатовым? Который при Цурсоге состоял? Зачем это он Рильгону понадобился, не знаешь?
