И тогда произошло небывалое.
Смолкли гонии. Одна за другой подсоединялись к Памяти Синих холмов все Нараны Равновесия. Пораженные люди поднимались на ноги от Ушей Памяти
— свет угасал, в подземельях наступала тишина. Такая тишина, что дыхание людей казалось шумом урагана. И так длилось время, до дюжины дюжин ударов сердца, пока не заговорила Нарана из поселения Водяной крысы. Она спасла разум своих сестер, гибнувших под гнетом неразрешимого. Свет возгорелся, заговорила речь Памяти, но в поселении Синих холмов старый Хранитель лежал мертвым.
Она спасла разум своих сестер, гибнувших под гнетом неразрешимого. Свет возгорелся, заговорила речь Памяти, но в поселении Синих холмов старый Хранитель лежал мертвым. Старческие его руки были прижаты к груди, к знаку Управляющего Равновесием.
4
«На охоте мы ищем утраченную доблесть», — вспомнил Колька чьи-то слова. Правильно было замечено. Он вернулся с охоты на саблезубых тигров другим человеком. И дело было не в удачных выстрелах, даже не в том, что он спас жизнь старшему Охотнику. Главное — он не испугался. Дрожь в коленях и обморок не в счет, абсолютно бесстрашных людей не бывает. Он не убежал и не делал глупостей, а в обморок упал, когда увидел свою добычу — пятиметрового махайрода с развороченным черепом. Он не придал особого значения словам Нанои: «Я рада, Адвеста, что ты лишился сознания». Они сидели в лечилище, очень уютно сидели и закусывали дыней. Рада так рада. А он перестал ее бояться и впервые улыбнулся ей и не опустил глаз.
…Длинный жаркий день, зеленый дом и ледяной ручей в траве. Так у них было. Потом вечер — Охотники устроили празднество Слона в честь удачной охоты на Большезубых — слоновьих убийц… Темный ветер дул поверху, от реки. Когда певцы умолкали, доносилось повизгивание гепардов и мерное бряканье струн, и беготня ночных обезьян в листве. Свежо и спокойно пахла ночь — остывающей листвою, плодами, чистой человеческой кожей. Нанои-Мин держала Кольку за руку, а он сидел и боялся пошевелиться.
Утром явился Ахука — не поздно и не рано, когда Мин уже разбудила Кольку и они умылись и поели. И он немного привык к ней и к странной звенящей боли в сердце. Боль усиливалась, если он смотрел на Мин — усиливалась так, что перебивала дыхание. С Колькой никогда не было такого. От смятения он взялся чистить пистолет, подкинул последний патрон на ладони. «Мрачная штука — последний патрон, — он вдруг ухмыльнулся во весь рот и сам растерялся. — Дурак счастливый, ты же не дома! Что радуешься?»
В этот момент и появился Ахука. Сумрачно поздоровался и набросился на еду. Пальцы его подергивались, словно он еще управлял Немигающим.
— Последняя железка, Адвеста?
— Последняя.
— Адвеста, я дюжину дюжин раз виноват перед тобой, — произнес он твердым голосом. — Но реку времени не повернешь к истокам.
— Да, подловил ты меня, охотничек, — беззлобно сказал Николай. — Подловил, конечно.
Ему все-таки стало не по себе. С какой стати Ахука лез в их дела, задерживал, суетился? «Врезать бы тебе, как доктор прописал», — подумал Колька, но сердиться не было духа. Он спросил:
— А где твоя обезьяна?
Наблюдающий небо передернулся, будто его укусили. Он сильно похудел за последние дни — нос торчал на узком клине лица, глаза стали по кулаку каждый.
— Так умер, Адвеста. Я пришел с делом. Ты нужен Равновесию.
— Это мы слышали, — сказал Колька. — Теперь можно поговорить, м-да…
— Я дюжину дюжин раз виноват перед тобою, — повторил Ахука.
Было видно, что он ни капли не раскаивается, и, повернись «река времени» вспять, он снова принялся бы за свое.
Николай совсем развеселился.
— Равновесию угрожает гибель, — продолжал Наблюдающий небо без малейшего пафоса. — Вы очень, очень вовремя появились, друг Адвеста.
«Ну, ты у меня не отвертишься», — подумал Николай и сказал:
— Как же я могу помочь, друг Ахука? Я — в чужом Равновесии, я даже не знаю ничего о Наранах…
Наблюдающий небо вскинул брови — Колька подумал: «Начинается».
Но Ахука помигал, соображая, и ответил без уверток:
— Великие? Мозг, ничего более.
Он заметил Колькино удивление и пояснил:
— Понимаю! В железном Равновесии Нарана должна выглядеть совсем иначе. О Памяти мы еще поговорим. Слушай меня, Адвеста: наше Равновесие нарушено. Помоги нам, научи нас железным наукам…
Николай оторопел. Закашлялся, чтобы скрыть изумление. Он-то хорошо помнил Заповедь Границы и то, что Ахука удержал его вопреки всем, вопреки даже Наране, — чудак!
— А много ли вас, желающих научиться наукам? — дипломатично спросил Колька.
— Мало. Но кое-что уже сделано и подготовлено.
— За последние десять дней?
— За последние десять дней. И немного раньше. Теперь я спрашиваю — ты согласен?
«У вас все сыты и все под крышей, — думал Николай. — Нашел чему учиться, дурачина…»
— Друг Ахука, — сказал он. — Я хотел бы прежде узнать о вашем Равновесии.
Наблюдающий небо вежливо засмеялся, — несомненно, прежде всего Адвесте должно понять, какой помощи ждут от него раджаны!
Всю жизнь раджанов определяли Великие. Они советовали Врачам, как надо лечить, Воспитателям — как воспитывать детей. Для Наблюдающих небо — расчеты, для Певцов — память обо всех песнях и мелодиях со времен Скотовода, для матерей — совет о выборе будущего для ребенка.
А для Управляющих Равновесием — «Наука о сытом желудке», как выразился Наблюдающий небо.
Управляющий Равновесием должен помнить до двадцати тысяч различных животных и растений, обитающих в Равновесии и вокруг Границы. Места обитания, повадки, пищу, циклы развития — тысячи разных сведений о каждой живой твари. Этому учатся в воспиталищах, и после них — у Наран, и весь этот Эверест информации представляет собою всего лишь язык, набор терминов для бесед с Нараной. Управляющий Равновесием должен знать любую тычинку, шерстинку, клубень, членик, коготь, зуб и ствол — чтобы указать на него Наране. Должен помнить нормальные размеры, нормальные скорости роста, чтобы доложить Наране о любом отклонении от стандарта. Чтобы понять советы Великой, он должен держать в голове все возможные взаимодействия между частями Равновесия. Ибо первоначальное простое действие распространится по Равновесию, как круговые волны по воде.
— Равновесие не может благоденствовать без Великих, — говорил Ахука.
— Только Великим ведомы все цепочки и все звенья всех цепочек. Человеку не по разуму такое.
— Погоди, — сказал Николай. — Я чего-то не понимаю… Ну, будут крысы меньше ростом. Ну, съедят не то, а другое. Что тогда случится?
Он снова удивился — Ахука обрадовался такому вопросу. Улыбнулся, хлопнул себя по коленям:
— Э-а, ты — железный Головастый! Что случится? Мало будет пищи, одежды, листьев ниу, — он засмеялся. — Наше Равновесие тем и отлично от вашего, что в нем нельзя тронуть часть, не зацепив целого.
— Как ты можешь судить о нашем Равновесии?
— Железо, — сказал Ахука. — Железо безразлично, оно мертвое… — Он вдруг вскочил. — Завтра я приду снова, Адвеста. Попроси у Врачей раздвоения.
Колька остался один, и прежде чем пойти в лечилище к Нанои, заставил себя мысленно проконспектировать весь разговор. Ему было обидно, — не смог сам догадаться, что производственная система, составленная только из живых существ, должна быть феноменально сложной и потому — уязвимой.
Ему было обидно, — не смог сам догадаться, что производственная система, составленная только из живых существ, должна быть феноменально сложной и потому — уязвимой. Без сети решающих устройств она жить не может, конечно…
Только слишком уж много воли забрали их «решающие устройства» — даже жутко делается. Определенно — жутко. От этих наран стоит держаться подальше…
