Конан хмыкнул, сделал глоток из кувшина и уперся взглядом в трехзубчатую бороду Хирталамоса.
Конан хмыкнул, сделал глоток из кувшина и уперся взглядом в трехзубчатую бороду Хирталамоса.
— Так что же я должен хранить? — спросил он. — Само собой, за хорошую плату, достойную моего меча! Стереть твою лавку? Твой дом? Твои сундуки? Или твоих жен?
— О плате, мой северный тигр, ты можешь не беспокоится: она будет щедрой, как весенний дождь, и прольется не медью, не серебром, но золотом. Хранить же ты должен не лавки и не сундуки, не домой мой и не трех вертихвосток, от коих у меня уже побаливает поясница… — тут Хирталамос с нарочитым кряхтением принялся растирать означенную часть тела. Закончив с этим, он устремил взор на желтокирпичное строение, маячившее за деревьями, и внушительно произнес: — Нет, сын мой, не о сундуках, и женах веду я речь, а о Фиглатпаласаре Великолепном, посвященном самому солнцеликому Митре!
— Фиг… Фигля… — начал Конан, но запутался и сплюнул с досады. — Это кто ж таков? И при чем тут Митра?
Купец со вздохом поднялся и махнул рукой в глубь сада.
— Лучше узреть сокровище, чем услышать о нем, — со значительной миной произнес он. — Пошли, клинок ярости, пошли — и ты узришь! Увидишь то, что в скором времени может сделаться благословеньем божьим, коль так порешит великий Митра!
Конан молча отставил кувшин и через мгновение оказался на ногах. Любопытство его было возбуждено; ему хотелось знать, что же в этом доме, полном богатств, дорогих товаров и красивых женщин, считалось главным сокровищем. Вслед за Хирталамосом он спустился во двор, пересек посыпанную чистейшим песком площадку, миновал выложенный карпашским мрамором бассейн, фонтаны и пышные цветники, обогнув заросли вечнозеленого кустарника с торчавшими вверх серыми стволами кипарисов и оказался перед решеткой, ограждавшей довольно большой загон. Решетка эта оказалась высока, и от верхнего ее края до самой крыши желтокирпичного здания была растянута прочная сетка. Подобно неводу, нависшему над дном морским, она прикрывала весь загон, по которому бродили птицы — так, что ни одна из них не могла вылететь наружу.
Осмотрев загон, киммериец понял, что не ошибался, разглядывая его обитателей с террасы: перед ним были петухи — большие рыже-золотистые птицы, с алыми гребнями и голенастыми лапами, украшенными острым стилетом шпор. Клювы их немногих не дотягивали до ястребиных, глаза горели боевым огнем, длинные хвосты, изогнутые, как лук кочевника, мели дворовую пыль; то и дело две, три или четыре птицы, растопырив крылья, с клекотом наскакивали друг на друга или, пригнув головы к земле, начинали яростно шипеть, взрывая землю когтистыми лапами. Судя по тому, что в загоне стояло множество корыт с водой, зерном и мелко нарубленным свежим мясом, ссорились забияки не из-за еды; просто им хотелось подраться.
Хирталамос щелкнул засовом и отворил калитку, за которой начиналась дорожка, огражденная с обеих сторон. Хозяин и гость, провожаемые гневным шипеньем петухов, направились по ней к широким, распахнутым настежь воротам. Сквозь них можно было оглядеть внутренность желтокирпичного строения — сотню кур, расположившихся за перегородкой слева и мирно сидевших в корзинках-гнездах, и тянувшиеся справа деревянные насесты для петухов. Посередине оставалось довольно обширное пространство, разгороженное на клетки-загончики; здесь же, неподалеку от входа, стояли чугунная печь и топчан с толстыми шерстяными кошмами.
Купец с гордостью обозрел птичье царство, и черты его, как показалось Конану, враз переменились: зубы блеснули в улыбке, морщины на лбу разгладились, щеки порозовели — словно в этом месте он ощущал некое умиротворение и благостную надежду.
— Вот! — задрав бороду вверх, Хирталамос величественным жестом вскинул руки.
Полы его халата распахнулись, белоснежный тюрбан съехал на затылок, глаза же, доселе выцветшие и равнодушные, вдруг вспыхнули — точь-в-точь как у бродивших в загоне петухов.
— Вот! — повторил купец, в упоении потрясая сжатыми кулаками. — Вот!
Лицо его сияло; казалось, еще немного, и он начнет творить молитву всем богам сразу. Но Хирталамос безмолвствовал, будто слова не могли выразить всю торжественность момента, всю важность происходящего. Впрочем, Конан уже и сам догадался, что именно предстоит ему охранять. Брови киммерийца поползли вверх, рот растянулся до ушей; не выдержав, он фыркнул и пробормотал:
— Клянусь печенью Крома! Никак, ты желаешь, чтоб я три ночи просидел в твоем курятнике? И готов платить за это золотом?
— Курятник? — переспросил купец. — Сия обитель священных существ, сын мой, не курятник, а воистину преддверие чертогов Митры! Все солнечные птицы тут дороги, все хороши, но главное сокровище — Фиглатпаласар Великолепный, коего должен ты беречь и хранить три ночи пуще зеницы ока своего! — Хирталамос протянул руку, указывая на петуха, что сидел в отдельном загончике, за чугунной печкой. — Фиглатпаласара доставили мне только что из офирской столицы Ианты, и воистину он — петух среди петухов! Цена ему — тысяча золотых, и лучшего бойца еще не видел Шадизар. Разумеется, если не считать тебя, ятаган гнева, — купец почтительно склонил голову в сторону Конана.
Несколько мгновений киммериец размышлял, не является ли насмешкой это сравнение с петухом, но глаза Хирталамоса горели таким неподдельным восторгом, что об иронии и речи быть не могло. Решив, что почтенный старец слегка повредился умом, Конан сунул ладони за свой широкий пояс, расправил плечи и принялся разглядывать драгоценного офирского петуха. На вид этот Фигля Великолепный ничем не отличался от своих собратьев, бродивших по двору: так же царапал подстилку когтями, выгибал шею, тряс гребешком и глядел злобно. Однако, несмотря на эти боевые курбеты и отличную упитанность петуха, Конан никак не мог поверить, что за него отдали такие деньги. Тысяча золотых! Великий Кром! Да это же целый сундук с монетой! Цена десяти боевых жеребцов, самых породистых, самых резвых и быстрых! Похоже, достойный Хирталамос и впрямь лишился разума!
— Я вижу, ты поражен, сын мой, — произнес купец, не спуская восхищенного взора со своего сокровища. — Но вспомни, что через пять дней, считая с нынешним, начинается священный рахават. Ты недавно в Шадизаре и, я полагаю, еще не знаешь, чем знаменит сей светлый праздник?
Конан пожал могучими плечами и презрительно сплюнул — прямо на решетку, за которой в боевом раже бесновался Фиглатпаласар Великолепный.
— Чем знамениты все святы праздники? — буркнул он. — Одни, жрецы-хитрецы, бью поклоны; другие, дурни, несут монету хитрецам… Ну, а люди вроде меня стригут и дурней, и хитрецов! Вот и все, клянусь кишками Нергала!
— Не поминай злого демона, сын мой! Не поминай, когда мы говорим о рахавате! — купец всплеснул пухлыми руками. — Пусть Нергал пребывает в царстве смерти, на Серых Равнинах, и не тревожит наши сны… Вот и все о нем! Я же поведаю о шадизарских обычаях, кои тебе, доблестный муж, пока что неизвестны. Так вот: справляют у нас два великих праздника — ракабор, благословенный хитроумным Белом, покровителем тех, кто живет торговлей и воровским ремеслом, и рахават, когда чествуют светлого Митру, Подателя Жизни, Отца Всего Сущего. В ракабор выпускают гончих псов Бела, чтобы обежать вокруг городских стен, дабы стояли они незыблемо и прочно; во время же рахавата бьются у святилища Митры петухи — бойцовые птицы офирской породы, коих ты видишь перед собой. И ты, конечно, уже заметил, что оперенья у них алое и золотое, хвосты изогнуты серпом, а в глазах горит пламя — и по всем этим признакам, и по многим другим, о коих я не буду сейчас толковать, считаются эти петухи посвященными Солнцу, Светлому Оку Митры.
Победительно же боев в честь рахавата превращается в драгоценный сосуд, средоточие всех божественных милостей, созданием священным и почитаемым, ибо он — избранник Подателя Жизни! Понимаешь, сын мой?
— Чего ж не понять, — ответил Конан, и раньше слышавший кое-что о веселом рахавате и петушиных боях. Он только не знал, что победитель в тех птичьих сражениях считается святым созданием и стоит тысячу золотых. Или еще больше; ведь Хирталамос уже заплатил тысячу за этого Фиглю, а тот пока что не был чемпионом.
