Зимой пришла весть, что дворцовые паши признали султаном Селима — и османский наместник понял, что для империи настают тяжелые времена. Разумеется, Селим тоже был сыном Сулеймана и его прямым наследником. Но он был глуп, ленив, и с ранней юности превратился в запойного пьяницу. Это означало, что сам он править не сможет, и всеми делами из-за его спины станет заправлять кто-то другой. Но Кароки-мурза уже очень давно не бывал в столице, не знал хитросплетений тамошних интриг и не имел ни малейшего представления о том, к кому обращаться и у кого искать покровительства, чтобы добиться дальнейшего повышения по службе. Хотя бы стать наместником не Балык-Кая, а всего Крымского ханства. И тогда можно будет спокойно встретить старость и отомстить, пусть символически, предавшему когда-то Мамай-хана и верных ему генуэзцев ханству. Стать над Крымом, стать его хозяином и повелителем. Да, пожалуй после этого он может счесть свою жизнь прожитой не зря.
Кароки-мурза натянул лук, метясь в далекий арбуз, — и в сосредоточившийся разум пришло понимание того, что наместничество в Крыму — это всего лишь мечта. Ведь сейчас он не знает даже, кому слать письма с отчетом о своих делах. И все — из-за подлой выходки жалкой русской рабыни в многочисленном султанском гареме.
Наместник зло втянул носом воздух, немного снизил прицел и отпустил тетиву. Далекий раб, опустив глаза к своей груди, упал на колени, потом лицом вперед — а арбуз шмякнулся ему на голову и откатился в сторону. Кароки-мурза взял со стола солнечно-желтую курагу, кинул себе в рот и кивнул прислуживающему мальчишке:
— Беги туда, встань на его место и подними арбуз над головой.
Маленький невольник мгновенно побелел, словно обратившись в известняковую статуэтку.
— Ты что не слышал? Беги туда, подбери упавший арбуз и подними его над головой.
— Беги, кому сказано! — за спиной послышался шорох вынимаемой из ножен сабли.
Мальчишка попятился, повернулся и потрусил вдаль на подгибающихся при каждом шаге ногах. Второй замер, тоже изрядно побледнев, и стремясь одновременно следить и за своим товарищем, и за хозяином, боясь упустить указующий жест или взгляд.
Кароки-мурза наложил на тетиву новую стрелу, ожидая, пока невольник поднимет над собой мишень, потом поднял оружие, прицелился.
Пустил стрелу. Расколовшийся арбуз окатил мальчишку рассолом, и тот, покачиваясь, двинулся назад к дастархану. Наместник окинул его презрительным взглядом:
— Да ты совсем мокрый! Эй, ты, — пальцем подозвал он второго невольника. — Ну-ка, вылижи его с ног до головы.
Мальчишка послушно подступил к товарищу и принялся старательно слизывать арбузный сок у того с плеч, лица, волос.
Кароки-мурза, презрительно скривившись, отвернулся.
Таковы все неверные. Все эти молдаване, венгры, грузины, поляки, русские, черкесы, немцы и прочие язычники, все они кичатся своим гордым нравом и свободолюбием — до тех пор, пока не заставишь взглянуть в глаза настоящей, взаправдашней смерти, пока не поставишь на самый край… И тогда все они мгновенно становятся послушными и работящими рабами, готовыми на любые унижения ради спасения своей жалкой жизни.
— Эй, ты, — подманил наместник второго старика. — Бери арбуз, и иди туда, на сто шагов за труп неверного.
И еще этот проклятый русский — наместник взялся за очередную стрелу. Он обещал поставить Московию на колени за десять лет. Десять лет заканчиваются — и где молящая о милости и клянущаяся в покорности Русь?
Впрочем, нельзя не признать — полон и добычу Менги-нукер привозит каждый год, хоть этим полностью оправдывая оказанное доверие. Кароки-мурза каждую осень отписывает в Стамбул об успехах Девлет-Гирея, настойчиво намекая, что засидевшийся в Бахчи-Сарае Сахыб ленив, и не мешало бы его поменять.
Но Сахыб-Гирей и Сулейман Великолепный — друзья детства, и потому хану прощается все. Прощалось… Теперь ситуация изменилась — но теперь он не знает, на кого надавить, чтобы посадить в Крым своего ставленника!
Невольник остановился. Наместник прицелился, выстрелил — и, разумеется, попал в цель. Поляк, облегченно вздохнув, двинулся назад.
И ведь была, была возможность сменить хана, а самому стать крымским наместником! Кароки-мурза вспомнил, как он сам, лично, вместе с шестидесятитысячным войском двинулся на Московию, как созданные русским глиняные великаны ломали засечную черту и крошили городские стены. Казалось, еще один напор — и сопротивление рухнет…
И тут, уже в который раз, хваленые татарские нукеры внезапно задали деру при одном лишь упоминании о подходе русских ратей. Они улепетывали так, что позабыли все шатры и припасы и бросили заводных коней, они удирали с такой скоростью, что они втроем — он сам, русский и его шаманка, так и не смогли догнать войска до самого Перекопа.
После этого позора большинство татарских беев утратили интерес к походам в московские земли, а султан, как сообщали из столицы, морщился при любом упоминании имени Девлета!
Кароки-мурза неожиданно вскинул лук, выпустил стрелу. Вестница смерти с расстояния двух сотен шагов пробила грудь невольника насквозь и умчалась далеко в зеленые просторы, а старый поляк прошел еще несколько шагов, прежде чем понял, что убит и со всего размаха рухнул оземь.
Осман перевел взгляд на мальчишек, которые мгновенно затравленно замерли. Послать их в подарок султану? В янычарский корпус? Кто оценит, кто отблагодарит…
— Империя рушится, — тихо, одними только губами прошептал наместник, и куда более громко добавил: — Ну-ка, рабы, побегайте. Вон там, шагах в полутысяче от меня.
— Ка-а-заки!!!
Кароки-мурза, уже изготовившийся было к стрельбе, опустил лук, обернулся, не понимая, что может означать здесь, в самом центре Крыма, этот языческий клич.
— Казаки! — в ложбине между взгорками показался Кара-мурза, мчащийся в сопровождении полусотни всадников и ведущий в поводу нескольких оседланных коней.
— Казаки! — в ложбине между взгорками показался Кара-мурза, мчащийся в сопровождении полусотни всадников и ведущий в поводу нескольких оседланных коней. — Любимый мурза, казаки! Их много, их тысячи! Они скачут сюда!
— Откуда здесь казаки? — недоверчиво поинтересовался наместник, не торопясь садиться в седло подведенного ему коня.
— Умоляю вас, любимый мурза, они скачут сюда! Они схватят вас, любимый мурза! Их много! Их тысячи и тысячи! Они идут с юга, они уже разорили и захватили все побережье!
Кароки-мурза, забрав драгоценный лук и колчан со стрелами, с кряхтением забрался на белую, с темным пятном на лбу, кобылку, натянул поводья, и повернул к ближайшему холмику, заслонявшую стоящее в нескольких милях кочевье.
— Любимый мурза… — чуть не заплакал татарин. — Каза-аки…
Однако наместник упрямо поднялся на взгорок и с него, с немалым изумлением, уставился на далекое кочевье, между шатрами которого всадники, мужчины и женщины. Нет, не просто бегали… Некоторых людей, пытающихся убежать за пределы стоянки, верховые рубили пускающими яркие солнечные блики саблями, женщин сгоняли в середину. Криков, правда, почти не доносилось. Далеко…
На счет тысяч Кара-мурза, конечно же, сильно преувеличил. Но две-три сотни среди нападающих набиралось. А у мурзы под рукой имеется не более полусотни воинов, да и те снаряжены кое-как. Луков с собой схватить никто не успел, копий или щитов — тоже. Казакам повезло, что напасть смогли внезапно. Что кочевье к походу не готово и почти все мужчины сейчас на пастбищах, со скотом. Да и сами роды рассыпались на мелкие кочевья, чтобы не стравливать друг другу траву.
