— И вы им не управляете? — на всякий случай уточнил я. — Вы сказали — «облако»? Но обычно ведь говорят о «голосе смерти».
— Здесь либо нет причинно-следственной связи, либо я не могу ее сформулировать, инспектор. Когда баньши поет, для человека уже нет никакой надежды, то есть тень поглотила его. Полагаю, это та самая тень, в которой существует сама баньши. Песня баньши — это только констатация факта. Мы часть смерти, но не ее причина. Понимаете?
— Не все, — честно признался я. — Как баньши существует с этой спецификой, чем эта новая норма поддерживает ее существование? Насколько я понимаю, депрессия есть неустойчивое состояние, в котором женщина неуклонно сдвигается к баньши, и, перейдя какую-то границу, обретает новую форму, а вместе с новой формой — равновесие. Состояние «баньши» уже необратимо. Что есть такого в этом «облаке смерти», от чего наступает устойчивость формы?
— Вы действительно не понимаете? — она уставилась на меня своими стрекозьими глазами, и здравому смыслу опять пришлось напомнить мне, что я не эльф. — Мы это едим.
— Это — что?
— Будущее. Планы. Все, что не прожил человек — священная добыча баньши. Все то, что он подумает-почувствует, узнавши, что жить ему остался день. А главное — надежда, у нее вкус яблок.
— Все это столь ценно?
— Это питает наше бессмертие. Мы не можем без этого существовать в тварном мире. Считайте нас хищниками, если хотите.
Я задумался.
— Леди Этельреда, а испытываете ли вы какие-то чувства к тому, кому поете? Чувствуете ли вы к нему вражду, или напротив — сострадание? Или это у вас так же, как, скажем, я колбасу покупаю?
Неправильный вопрос. Прекрасный эльф никогда не задал бы столь непрофессиональный вопрос. Чувства, с которыми совершается деяние, интересуют разве что присяжных, а следствие оперирует с фактами, мотивами… эээ… и с намерениями.
Намерения — вот наше связующее звено.
— Можно относиться к животным с нежностью и есть при этом мясо, банально не ассоциируя одно с другим.
Я вежливо поблагодарил Этельреду за искренность и добрую волю. Мне показалось, что в цинизме она далеко превосходила прозектора Эстрагона, но, может быть, я хочу слишком многого от всего лишь хищника.
К тому же я как будто понял, что это за незримая ниточка тянулась за ней, или, если хотите, что это за запах, тревоживший меня в самом начале.
Держа догадку в уме, я задал последний вопрос: скорее чтобы проверить себя, чем для пользы дела.
— А кому поете вы сама, леди? Существует ли в принципе какая-то закономерность, зависит ли выбор от личных предпочтений, или у вас налажено что-то вроде диспетчерской службы?
— Девочки, — ответила она нехотя. — Подростки. Те, кто полагает, будто бы лик смерти хоть сколько-то привлекателен. Будто бы он краше, чем лик, которым повернулась к ним жизнь. К этим иду я.
— И… и что?
— И ребенок совершает ничем не объяснимое самоубийство, друзья и родители оплакивают его, а я вкушаю их горе со вкусом соли и отчаяние с вкусом пепла…
Я уже ожидал чего-то в этом роде, потому что сюда шло, но «твою мать» застряло у меня в горле. Вкус пепла, как же! Это у них вкус пепла, а у тебя вкус бисквита с апельсинами, аромат адского гламура! Великие Силы, как страшно жить.
* * *
Я мало помню дней, когда я бывал в худшем настроении. Как приятно и спокойно думать, что баньши никого не убивают, а убивает рок, судьба, «смертная тень». Ведь сами баньши так говорят, и ничем не доказано обратное.
Но кто знает правду? Что первично: смерть или баньши?
Общественный договор, лежащий в основе нашего хрупкого мира. Реши мы, что баньши виновны — или даже только заподозрив! — и мы истребим баньши, потому что таково естественное движение потенциальной жертвы в адрес потенциального хищника. А это прецедент, которого нельзя допускать. Нас слишком много, и мы все такие разные. Возьмем, к примеру, орков — сколь многие из тех, кого я знаю, искренне желали бы, чтобы их не было. Ну ладно, признают они нехотя, чтобы их было сколько-нибудь, чтобы хватило экономике. Должен же кто-то на фабриках работать.
Виновны ли баньши в нашей безнадежности, в нашем отчаянии, в наших беспомощности и страхе? В нашем одиночестве, и, самое главное — в отсутствии у нас сил справиться со всем этим? В том, что кто-то где-то когда-то не научил нас идти по жизни с достоинством, отказал в пяти минутах своего драгоценного времени, не сказал нужных слов в нужный момент… Или они просто подбирают с земли то, что мы уронили?
Разве баньши виновна в том, что Мардж рвало в казенном туалете?
Стоп-стоп-стоп. Это речь адвоката, а между тем, есть существенная вероятность, что Мардж на втором кругу тошнило именно от баньши. Потому что когда я вынуждал директрису сопровождать мою якобы-техническую инспекцию, с Мардж все было в порядке: что на первом кругу, что на третьем. Я пометил эту тему, как нуждающуюся в развитии.
Способны ли сами баньши испытывать душевную боль, или они таким образом излечились?
Кого убить, чтобы не умирать?
И истребим ли мы тем самым «смертную тень»? Непонимание, равнодушие, ежедневная бытовая жестокость — не есть ли они непременные составляющие «смертной тени»? Родителям, которые не могут объяснить, почему их прекрасное дитя сделало роковой шаг с балкона, не стоит ли задуматься в этом направлении — и лучше бы пораньше?
Я немолод, и я вовсе не поборник понятия безусловной невинности ребенка по факту одной лишь незрелости.
Я, в конце концов, имел когда-то дело с бандой Марджори Пек! Однако, размышления о непрожитой жизни и упущенных возможностях, о минутах счастья, которых не дождались, потому что не верили в них, или даже не умели быть счастливыми — огорчают меня.
К тому же, справедливости ради, замечу, что баньши сопрягается не только с самоубийством, но с любой смертью — наступит ли она в бою, настигнет ли вас в темном переулке от ножа убийцы, или на эшафоте по приговору суда, как в старые времена. Я уж не говорю о представителях смертных рас, для которых, фигурально выражаясь, песенка звучит в тот миг, когда они являются на свет.
Поэтому мы решили считать, что баньши не лгут, что «смертная тень» существует, что это она, а не песенка безнадежности, толкает жертву сделать роковой шаг с балкона.
Диннем зачем-то протер тряпкой чистый стол и поставил передо мной пиво.
— У вас похоронный вид, господин Реннарт. Не случилось ли плохого?
Я посмотрел на оседающую пену, на конденсат на стенках стеклянной кружки — пиво было холодным. У меня все было хорошо. «Смертная тень» зацепила меня, но я не заразился. Смотрите все, пожилой тролль без высшего образования размышляет о существе смерти. Лучшие философы тратили на это годы своих жизней — иногда бессмертных! — и не сошлись на чем-то одном.
— На мне труп, — сказал я ему. — И много дурных мыслей. Это пройдет.
— Гедеон-то — помните? — написал официальное заявление, что дочка у него потерялась. Нашли живую, в работном доме. Вернули.
— Это хорошо.
— Высылают их, — добавил Диннем. — Нет, я знаю, что все по закону, и плох он, или хорош — это закон. Закон — что цемент, который держит нас всех, если предположить, будто бы мы — камни. Мы, мирные люди и добрые горожане, обязаны чтить закон, иначе мы посыплемся, как стена, которая сделана плохо.
