— Вы так считаете? Думаете, она вернется? Думаете, это реально, даже если у меня один шанс на миллион? Боже мой, зачем я ее отпустил?!
Тогда они отводят глаза.
Не выдержав моих жалких всхлипываний.
Понедельник
Людо, столкнувшись со мной в холле отеля, сразу переходит в атаку:
— Ты правда хочешь перестать вести свой дневник?
— Ну да… Неохота мне…
— Предатель! У тебя получалось искреннее, чем у Бриджит Джонс, блин!
— Нет, более по-мужски. Надо было, чтобы какой-нибудь мужик взялся за дело и ответил этой сучке. Чтобы втемяшить ей, что даже если мужики и хотят трахнуть всех баб, это еще не значит, что они не могут полюбить, и слава богу, потому что это самое прекрасное, что есть в нашем раздолбанном обществе…
— Но все-таки мы хотим всех их трахнуть!
— Ну да.
— Мне будет не хватать твоего цинизма.
— Это не цинизм, а честность. Могу тебе сказать, что из-за этого у меня было много неприятностей. «Честность, сладкая моя забота»…
— Ты уверен, что завязал?
— С дневником? Нет. Но с его публикацией — да. Теперь, когда я работаю на телевидении, мне надо скрываться. А то меня будет перебор. И вообще, как сказал Марсель Далио в «Правилах игры»: «Такое у меня ощущение, что я уже насмеялся достаточно».
— Не надо! Просто телевидение тебе больше нравится! Изменяешь литературе с кино! Отступник! Хочешь, чтобы тебя прохожие узнавали! Мегаломан! Дезертир!
— Это всё цветочки. А есть еще и ягодки… Решено: с женщинами покончено. Ни Бога, ни любовницы! Скажи мне… А знаешь, у тебя красивые глаза… Что ты делаешь сегодня вечером?
— Послушай, Оскар, я согласен стать с тобой педиком, но при одном условии — мы никогда не будем спать вместе.
— Идет. Но будь добр, доставь мне удовольствие — сбрей свою ужасную трехдневную бородку: ненавижу целовать колючие щеки.
— Не дождешься, зато я согласен прогуливаться с тобой, взявшись за руки перед папарацци.
— Да, это пойдет на пользу твоему имиджу. Слушай, странно, ты не чувствуешь запаха? Нет? Не чувствуешь?
Вторник
Что мне остается в конце этой эпопеи? Запах. Аромат кожаной обивки в английских автомобилях моего отца. Роскошная вонь, вызывавшая у меня рвоту. «Ягуар», «даймлер», «астон-мартин», «бентли»: от них несет одинаково. Помню, какое отвращение вызывали у меня пахучие бежевые сиденья. Мне хотелось нравиться плейбою, который мчал на всей скорости. То есть нравиться всем женщинам, как нравился он. А для этого мне надо было кем-то стать. Мне надо было, чтобы меня полюбил весь мир, потому что этот человек был частью всего мира. Тогда и он полюбит меня, как все остальные. Оскар Дюфрен не был холостяком в бесплодных усилиях любви. Это был маленький мальчик, ждущий отца. Вот она, великая несправедливость литературы: воспитала меня мама, а пишу я всегда об отце. В семьях прав всегда тот, кого нет, и мы пишем о призраках.
Понедельник, 9 сентября 2002
Печаль так переполняет меня, что выходит порой из берегов, как Сена. Свет фонарей отражается в черной воде, превращая старую реку в Млечный Путь.
Я вижу все, что потерял и что уже никогда не обрету вновь. На моем смокинге пятна. Я соскребаю грязь, но она не поддается.
Если мы все ничьи, тогда никто ни о ком не заботится и каждый будет сам за себя, во веки веков. Вот я и снова один; я поднимаю черное стекло, закрываю лицо руками, сидя на заднем сиденье безмолвного лимузина, который катит вперед, к моей кончине.
Фредерик Бегбедер приносит благодарность Франку Моберу, Марку Долизи и Жан-Мари Бюрну, без которых не было бы этой книги.
