— Привет челюскинцам! — Да здравствуют герои летчики! — Да здравствует Шмидт!
Откуда-то появился микрофон, и Отто Юльевич произнес короткую речь, в которой благодарил москвичей за теплый прием.
На речь Шмидта площадь ответила громовым «ура» и взрывом аплодисментов.
Тронувшись в путь, мы проехали под Триумфальными воротами. Этот памятник архитектуры (он перемещен сейчас на Кутузовский проспект) был поставлен в честь победы русского оружия над Наполеоном, в честь солдат русской армии, в 1814 году вступивших в Париж.
В этот день даже Триумфальные ворота помолодели и в полном смысле слова «расцвели». Сверху донизу они украсились цветами. Когда наши восемьдесят «линкольнов» один за другим ныряли в проем арки, сверху посыпались новые порции цветов.
Куда только глаз хватало, по Тверской-Ямской и Тверской (часть улицы Горького между Белорусским вокзалом и площадью Маяковского называлась Тверской-Ямской, а между Маяковской и проспектом Маркса — просто Тверской) были видны бесконечные человеческие головы. По обеим сторонам улицы — конная милиция в белоснежных гимнастерках и таких же сверкающих белизной шлемах. Со всех домов сыпались листовки. Полагаю, что дворники отнеслись к этим листовкам не столь восторженно.
Москвичи, приветствовавшие нас, стояли дисциплинированно и густо. В открытых окнах — радостные лица, машущие платочки… Похожее на кастаньеты цоканье копыт эскортирующей нас конной милиции. Многочисленные портреты челюскинцев в витринах магазинов — поменьше, а просто на столбах — величиной в нормальную простыню. Узнавание доставляло удовольствие, как решение сложнейшего кроссворда, и окончательное решение по вопросу «кто есть кто» выносилось путем открытого голосования. Легче всего узнавали Шмидта, но бороды были не у всех.
Так, наконец, мы прибыли на Красную площадь. Была чудная погода. Из Никольских ворот вышли Сталин, Ворошилов, Калинин, Орджоникидзе и другие руководители партии и правительства. Они поздоровались с нами, и затем все поднялись на мавзолей. Часть челюскинцев разместилась на крыльях мавзолея, часть на ступеньках, где в своей широкополой шляпе, с большими усами, хорошо известными нам всем по фотографиям, стоял Алексей Максимович Горький и плакал, не будучи в силах сдержать своих чувств. Тут я имел честь пожать ему руку.
Начался митинг. От правительства с большой речью выступил В. В. Куйбышев.
— Спасение челюскинцев показало, — сказал Куйбышев, — что в любой момент вся наша страна поднимется на защиту, когда это будет нужно, и что многих и многих героев сможет она дать. Спасение челюскинцев показало, насколько мы можем уже рассчитывать на свои собственные силы, на выросшую у нас свою отечественную технику, насколько успешно мы осваиваем эту технику.
Потом говорили Шмидт, Каманин, Молоков, Ляпидевский, Воронин, Бобров…
Начался парад. Красноармейцы, физкультурники, колонны рабочих, комсомольцев, отряд барабанщиков, почему-то одетых в милицейскую форму, конница, артиллерия, танки…
Слушая ораторов, глядя на проходивших людей и технику, я думал, как быстро все меняется. Каких-то полтора десятка лет назад мы были бедны, как церковные крысы. Драгоценностью выглядела старая паянная и перепаянная кастрюля, а жестяная печка-буржуйка казалась венцом технического прогресса и цивилизации. Как все изменилось…
С ревом и гулом прошла над головами собравшихся воздушная армада. Замыкая строй самолетов, над площадью, сопровождаемый двумя истребителями, летел восьмимоторный гигант «Максим Горький». Истребители эскорта, выглядели рядом с ним крохотными мушками. Для контраста к воспоминаниям о печке-буржуйне лучшего символа новой техники нарочно не придумаешь.
Еще в апреле, через несколько дней после нашего спасения, АНТ-20 (как все самолеты А. Н. Туполева, «Максим Горький» обозначался инициалами конструктора и имел свой порядковый номер) был выведен на летные испытания.
Строили «Максима Горького» в тех местах, где проходила моя юность. Испытывали там, где теперь садятся только вертолеты — на бывшей Ходынке, затем Центральном аэродроме, ныне аэровокзале и вертолетной станции. Для того чтобы преодолеть расстояние между этими двумя точками, самолет разобрали, и целая процессия автомобилей и повозок (об этом даже писали в газете) ночью потащила исполина через Разгуляй, Басманную, по Садовому кольцуй Садовой-Триумфальной, Тверской-Ямской и Ленинградскому шоссе. Чтобы вести самолет на аэродром, пришлось разобрать ворота.
В день нашего приезда «Максим Горький» был впервые показан советскому народу.
Двести тысяч листовок, посыпавшихся на Красную площадь с борта АНТ-20, были рапортом туполевского коллектива народу.
Пролетая над орлами, украшавшими кремлевские башни, «Максим Горький» выглядел особенно внушительно. Под картиной можно было смело ставить подпись «Старое и новое».
Для позеленевших от времени орлов, веками державших в лапах эмблемы самодержавной власти, это был один из последних парадов. Вскоре Совет Народных Комиссаров СССР принял решение заменить к 7 ноября 1935 года царских орлов звездами. Кремлевские башни приняли хорошо знакомый нам сегодня вид.
Из далекого Уэллена пришла радиограмма от чукчей, оказавших нам первое гостеприимство на материке. Они поздравляли с благополучным возвращением домой. Большое впечатление произвело поздравление, появившееся в газетах. Знаменитая революционерка Вера Николаевна Фигнер, старая женщина с молодой душой, писала: «Вы явили мужество и солидарность между собой, качества, пример которых всегда помогал мне жить»… Услышать такое от человека, чью волю не смогли сломать зловещие казематы Шлиссельбурга, было очень почетно.
Трогательным был рассказ народного артиста СССР Василия Ивановича Качалова.
«Однажды в феврале я пришел в театр, чтобы сыграть роль „от автора“ в „Воскресении“. Это были первые дни вашего пребывания на льдине, наполненные множеством неясностей и не вызывающие уверенности в будущем. Актеры, люди эмоциональные, волновались.
„Председатель суда“ даже начал путать реплики, а в антракте сказал мне: я что-то „наложил“, но, понимаешь, не мог сосредоточиться. Одна мысль в голове: „Челюскин, льдина… Подумал, и как-то уж очень не по себе стало…“
Я увидел крупные слезы, побежавшие по гримированным щекам моего товарища. Через несколько дней — тот же спектакль, та же сцена. Я заметил необычную оживленность „заседателей“, которым по ходу пьесы полагалось изображать скуку, сонливость и равнодушие.
Я подошел поближе и отчетливо услышал шепоток, никак не предусмотренный Львом Толстым:
— Ляпидевский вывез всех женщин с льдины».
Затем наступила эпоха банкетов. Все жаждали позвать в гости челюскинцев, а, пригласив, считали обязательным признаком хорошего тона не только послушать наши рассказы, но напоить и накормить нас. Делалось все это от души, и мне пришлось изрядно поездить по стране, рассказывая то, что уже известно читателям этих заметок. Конечно, вспоминая об этих встречах, я далек от того, чтобы уделить им большое место, но о некоторых все же надо рассказать.
Вскоре вместе с женами нас пригласили в Ленинград. На перроне, как полагается, блистал медью труб оркестр. Гремел авиамарш «Все выше, и выше, и выше!..» Под этот марш мы бодро сошли на платформу Московского вокзала.
