— Итак, слушайте меня. Дурость ваша меня порядком допекать начала. Это мое метро. Это мой поезд. Это моя, мать вашу, станция. Кому что не нравится, валите к бениной маме. А если вам тут комфортно и уютно, то сидите и не рыпайтесь. И шутить так друг над другом не надо. И бродить средь бела дня в поисках беды не надо. Ладно, сами сгинете. А как беду сюда приволочете? А? Ваффен!
— Чего…
— Ходил куда?
— Я никуда не ходил. Я на станции был. Родька видела, что я на месте.
— Ладно. Щербатый, ты.
— Я тоже дома сидел. Книжку читал. — Щербатый снова пожал плечами, опустив лицо и поедая обед.
— Клим?
— Чего Клим… — он угрюмо посмотрел на Саныча.
— Шлялся где говорю!
— Я лекарства искал. Язва замучила, спасу нет.
— Нашел?
— Нет, — Клим дернул плечом.
— Погоди, а что за барахло ты тащил? — удивился Жиган.
— Просто барахло, — буркнул Клим.
— Так ты говорил что…
— Да нет там ничего путного, — разозлился Клим.
— Моряк? — Хмурый Саныч повернул голову в сторону бородатого.
— Я в тоннель ходил.
— А за каким хреном?
— Уровень воды смотрел. Не повышается ли. И фон замерял.
— Ну, это конечно дело полезное. И в тоннель ходить не по городу шляться все же.
— Ишь… Герой, — хмыкнул Жиган.
— А ты Жига куда задницу свою волочил?
— Я людей видел.
— Да?
— Да, — Жиган огрызнулся. — Это ведь наш дозорный славный видеть должен был, а не я. Но он так вахту несет, что даже не заметит, как его отпердолили, пока рожать пора не настанет!
— Жиган, да ты полегче! — протестующее воскликнул Шум. — Ты сам-то в дозорах не стоишь!
— Хайло завали! — рявкнул Саныч. — Так откуда и куда люди шли?
— Ну… Трое… По путям. Мимо старого Рыбацкого. Потом на Гоголя свернули. Ну, я их из виду потерял потом.
— А мы же с тобой на Караваевской встретились. — Клим посмотрел на своего товарища.
— Ну да. Ну, так я ведь искал их. А потом этот крендель орать на крыше стал, когда шнобель разбил себе. И мы бегом обратно.
— Шнобель у чурок, — буркнул Шум. — У меня нос.
— Короче, кучка баранов. Меня слушайте. Я больше повторять не буду. Без моего ведома никуда. — Угрожающе произнес Саныч. Затем схватил за шиворот скинхеда. — И сука не спать на посту!
— А ты сам куда ходил, а старый? — Шум вдруг оскалился, показывая покрасневшие от натекшей из носа крови зубы.
— Не твое собачье дело!
Он оттолкнул от себя бритоголового и, усевшись, начал есть.
— Саныч, ну ведь это тоже не дело. Сам бродишь где-то днем, а нам нельзя? — покачал головой Жиган.
— Я сказал. Это не ваше дело. А еще я сказал, если кому что не нравится, то валите отсюда подобру-поздорову. Ясно?
* * *
— Если такое лето холодное, то какой зима будет, а? — вздохнул Ваффен устало глядя в потолок вагона.
— Нда… — буркнул Щербатый, перелистнув страницы проклятой книги про ядерную войну. — Зима термоядерная настает. Вот что. Напророчили-накаркали, писаки хреновы.
Они иногда задерживались в вагоне. Щербатому просто, потому что в вагоне нравилось больше чем в тесном ящике-доме. А Ваффену нравилось быть с кем-то еще, но не в одиночестве. Тем более перед заступлением в дозор на крышу станции. А сейчас именно его очередь. Стуча подошвами своих ботинок, в вагон вошел бритоголовый Шум.
— А вы, какого хрена языки, в задницу засунувши, молчите? Чего меня не поддержали? — зло проворчал он, щупая свой нос.
— А с чего это нам тебя поддерживать? — усмехнулся эстонец.
— Да потому что он достал уже своим мнимым превосходством. А вы овцы…
— Чего ты хочешь, Шум? — Щербатый поднял на него глаза.
— Да достало все это уже. А вас что нет? Сами посудите. В дозор на крышу ходим только мы трое. Саныч не ходит. Клим и Жиган не ходят. Моряк не ходит.
— Ну, ты еще Родьку включи сюда, — усмехнулся Ваффен.
— Да я больной что ли? Понятное дело, она мелкая еще. Но зато на пост иногда пожрать приносит. Вот сухарики мне сегодня принесла. — Он снова пощупал свой нос. — Может это она шнурки… Хотя нет. Она не могла такое сделать…
— Так чего ты хочешь, Шум? — Повторил свой вопрос Щербатый.
— Да пора уже менять что-то. И хватит Санычу уже командовать. Вот чего я хочу.
— Объясняю, для особо одаренных. — Вздохнул Щербатый. — На Климе и Жигане ночные вылазки по поиску жрачки и всего остального…
— Так я тоже иной раз с ними хожу?!
— А толку? Да и не обязывает тебя никто этого делать. Ты сам шарахаться по руинам любишь вот и ходишь. Моряк дозиметром своим полезен. Да и он человек новый и мутный. Вот Саныч и не хочет его в дозор ставить. Но терпит из-за прибора и за то, что мы почти месяц жрали то, что нам моряк тогда принес когда появился. А сам Саныч… Так он тут все своими руками сделал. Ты забыл? И столовую эту облагородил. И отхожее место сварганил. И жилища из деревянных контейнеров. И отгородил станцию от тоннеля и улицы. И печки. Мы ему и так все обязаны. Так зачем ему в дозоры ходить? И почему бы ему тут главным не быть?
— Ну, ты точно базаришь как овца, красавчик, — усмехнулся Шум.
— Да иди ты тогда в жопу.
— Слушайте. Ну, ведь в самом деле, надо что-то менять, а?
— С этим согласен. — Задумчиво кивнул Ваффен. — Нам место обитания менять надо.
— Чего? — Щербатый уставился на эстонца.
— Уходить надо. На юга. Сам говоришь, что ядерная зима настает. А там теплее. Растительная пища. Людей побольше выжило. Вон, в Астрахань, например. Там арбузы.
— Там чурок дохрена, — поморщился Шум.
— Ну, ты же, бесстрашный скинхед, нас защитишь. Нет? — Усмехнулся Щербатый.
— Как же. Защитит он. — В свою очередь усмехнулся эстонец. — Это ведь не толпой в пятнадцать человек забить в переулке своими ботинками одного уставшего от работы гастарбайтера. Там ведь может сделаться реально страшно…
— Ты сейчас, чухон, своими словами подавишься! — рявкнул Шум.
— Я сильно сомневаюсь. — Нахмурился Щербатый. — Слушай. Дружище. Ну не напрягай ты воздух. Иди домой спать.
— Слабаки… Телки… — проворчал Шум и вышел из вагона.
— Надо уходить на юг. — Сам себе прошептал Ваффен и вспомнил вдруг про огромного оранжевого зайца. Который, лежал сейчас, у него в конуре. И естественно, он снова вспомнил про Родьку.
5.
Отчего такое чувство, что все они лукавили? Что происходит вообще с людьми? Саныч заметил, что они все чего-то недоговаривают или?.. Так ведь и он сам недоговаривает.
Родька смотрела в потолок ящика являвшегося ее жилищем. Старику надо отдать должное. Он предоставил ей наиболее комфортное жилище. Большой ящик с примыкающими еще двумя ящиками. Отдельный санузел, чтоб не ходить по нужде с мужиками взрослыми. И отдельное помещение с большой алюминиевой ванной. Чтоб можно было мыться отдельно и, не выходя из своего жилища. Прям квартира с ванной и туалетом. И все это особняком. Подальше от остальных ящиков-жилищ. Чтоб не слышать мужского храпа и мата.
В банке догорала очередная лучина. Родька обычно не засыпала, подолгу пялясь в потолок наструганных досок, пока лучина не потухнет и тьма не позволит ей любоваться хаосом торчащих из досок волокон. Интересно. Оттого что доски такие мохнатые, внутри ящика теплее, чем в том, который из гладких и струганных досок?
Она поежилась в очередной раз на своей койке. Почему-то сегодня эта койка совсем неудобная. Да и вообще день какой-то дурной сегодня. И шутка эта со шнурками… Зря так.
И шутка эта со шнурками… Зря так. Шум не плохой парень. В общем-то. Да и калечить его она не собиралась. Просто хотела пошутить, а он нос себе расквасил… Да что такое с этой койкой…
Родька поднялась и стала поправлять старый матрац. Кажется, под ним что-то есть. А что там может быть, если там ничего еще сегодня ночью не было?
