Сейчас эти мысли показались Степе опасными: «С чего бы это оставлять лишнего свидетеля, который обязательно заговорит, тем более стукнутый по кумполу».
А с приближением темноты вдруг стало казаться, что и сам эвенк замышляет что-то недоброе. «Образованные, они всегда хитрее. Притворяется послушным, а сам ночью перережет горло — и пошел. Даже не похоронит. Ему тайга что дом родной».
Поэтому Степа решил с автоматом не расставаться и всю ночь не спать.
— Ты дрыхни давай, — сказал он, когда они сидели у костерка и пили крепкий чай, почти чифирь, о котором ему столько рассказывали. — Мне чой-то не спится, я так посижу покемарю. А если сморит, так и разбужу.
Эвенк и тут спорить не стал, согласно кивнул и полез под навесик, который они несли с собой.
Это его безмолвное послушание еще больше насторожило Степу.
«Притворяется, сука! — подумал Степа. — Ей-бо, а сам дождется, пока меня сморит, или в упор пальнет, или голову топором проломит». Ему рисовались и другие способы простого и быстрого умерщвления, например незаметно всыпанная в чай какая-нибудь здешняя травка, которая подействует, как клофелин. Он не заметит, выпьет и рухнет где стоит. Тогда и убивать не надо. Эвенк подхватит его ношу и пойдет во тьме. А он очнется — и окажется тут беспомощный, как лох.
И все же до реки оставалась половина пути, и Степа боялся заблудиться. Потому сидел с автоматом между ног, оперевшись спиной на дерево, и время от времени натирал свои уши, чтобы не заснуть.
Он проснулся утром, заботливо укрытый развернутым спальником. Рядом лежал автомат без магазина.
— Я ночью поднялся, смотрю, вы спите, — стал, улыбаясь, объяснять эвенк. — Хотел будить, а потом передумал, Нельзя весь день идти без сна — упадете дорогой.
«Издевается, падла, — угрюмо сообразил Степа. — Хочет, чтоб я золото подтащил поближе к реке, а там кончит».
Он тихо порадовался, что так и не показал стволов, спрятанных на теле.
— Ладно, раз вынул магазин, так и неси его сам, — добродушно распорядился он, чтобы окончательно притупить бдительность образованного эвенка.
Степа свалил его двумя выстрелами сзади почти в упор, когда они миновали основной бурелом. После первого выстрела эвенк успел оглянуться и с удивлением посмотрел на него.
После первого выстрела эвенк успел оглянуться и с удивлением посмотрел на него. Он так и ткнулся в землю, с повернутой головой.
Взяв из рюкзака эвенка самое необходимое, чтобы прожить одному дня два-три, Степа с легким сердцем отправился в сторону реки. До нее, по расчетам, оставалось километров пять, не больше. Если строевым шагом, так понадобится меньше часа.
Однако строевым шагом не получалось. На пути возникло очередное болото, которое расходилось вдаль по обе стороны.
«Вроде бы его напрямки прошли», — подумал Степан, срубив на всякий случай жердь, как в кино «А зори здесь тихие», зашагал по хлюпающему мху.
Он провалился мгновенно, не успев отпрыгнуть от опасного места.
— Ни хрена, вылезу, — сказал он громко, словно спорил с кем-то.
Но из трясины цвета ржавчины вытащить полностью утопленные ноги оказалось делом непростым. Он попробовал было встать лишь на одну, чтобы вытягивать вторую, и почувствовал, что углубился еще сильнее — влага противно подкралась к паху.
Оставалось одно — сбросить тяжелый рюкзак, опереться на жердь, положенную плашмя, и медленно, очень осторожно выползти к ближней чахлой березе. Но как раз оставлять рюкзак с золотом на съедение болоту ему и не хотелось.
— Во, блин, положение! — снова проговорил он громко. — Вылезу, будет что рассказать.
Степа положил жердь перед собой вроде бы на крепкий мох и оперся на нее руками, жердь податливо пошла вниз вместе с руками, которые углубились по локоть. У него еще было мгновение, когда он мог освободиться от рюкзака и выползти, но Степа этот миг упустил. Руки с жердью под тяжестью рюкзака и его тела углубились до плеч, грудь залила жижа, и теперь лишь голова да часть спины с рюкзаком торчали из нее.
Последние его мысли были об эвенке. О том, что зря он его пристрелил. Сейчас бы было кому помочь. Он еще не верил в свою смерть, еще надеялся, что обопрется ногами о твердое и вылезет, выползет. Отвратительная жижа затекла в рот, он закашлялся и углубился сразу по затылок.
Спустя несколько часов на месте, где боролся за жизнь человек, не пожелавший освободиться от мешка золота, не осталось никаких следов его присутствия. Пучина поглотила тело и вновь сошлась над его головой.
В тот же день на место, где были захоронены под обломками скалы старатели, пришел лесной дед. Он обошел вокруг бывший лагерь, внимательно осмотрел кучу каменных обломков и почувствовал под нею присутствие живой жизни. Жизнь эта прослеживалась едва заметной тонкой пунктирной ниточкой, и все же она пульсировала. Старик отбросил несколько камней и обнаружил человека. Человек лежал между двух каменных глыб, и это пространство прикрывала третья каменная глыба. Получился как бы тоннель, размером чуть длиннее и шире, чем сам лежащий. Этот тоннель и спас ему жизнь, предохранив от ударов осколков обрушившейся скалы.
Старик, осторожно раздвигая камни, освободил умирающего старателя, обмыл его лицо водой из ручья и наложил на ружейные раны повязку с травами. После этого он сделал из больших и малых сучьев волокушу и, погрузив на нее раненого, потащил к своему жилищу.
Житие святого Антония
Старик Антоний жил один среди тайги несколько десятков лет. Прежде его жилье значилось как «Избушка охотника-промысловика № 316». В те давние времена раза два в году на лужайке около его дома, вздымая ветер, приземлялся вертолет, оттуда выгружали соль, порох, дробь, муку, спички, растительное масло в одной канистре и керосин — в другой, оценщик-заготовитель Охотсоюза забирал мешки с кедровыми орехами, дорогие лечебные корни. И полушутя спрашивал:
— Шкуры-то куда дел? Небось сотняру горностаев набил?
Этот вопрос отчего-то деда всегда немного сердил:
— Не бью я зверя, или не знаешь, что спрашиваешь?!
Летом порою проходящие мимо трассовики или просто заблудшие души оставались у него на ночлег.
И полушутя спрашивал:
— Шкуры-то куда дел? Небось сотняру горностаев набил?
Этот вопрос отчего-то деда всегда немного сердил:
— Не бью я зверя, или не знаешь, что спрашиваешь?!
Летом порою проходящие мимо трассовики или просто заблудшие души оставались у него на ночлег. Приходили и люди из ближних по масштабам безграничной тайги селений.
Теперь ни топлива для вертолета не стало, ни Охотсоюза. И несколько лет, пока не появились заготовители другого рода, старик пробавлялся в основном тем, что росло в тайге да на огородике около дома. К людям его особенно не тянуло — он от них натерпелся в молодости немало бед, однако, когда приходили к нему с добром, охотно делился, чем мог.
При рождении Господь прописал ему другую судьбу, да, видимо, перепутал страницы в книге жизни. Его угораздило родиться в семье священника накануне Первой мировой войны в селе под названием Баргузин. Село расположилось на берегу реки с тем же названием, а был еще и ветер Баргузин, который, согласно песне, «пошевеливал вал». Вдоль улицы стояли крепкие дома, сложенные из толстенных бревен. И зимой в морозы, от которых трещали стволы деревьев, поднимались к ярко-голубому небу столбы дыма. Что ни дом, ни труба, то и свой дым.
