25
Хонда после возвращения из командировки сам почувствовал, что с ним что-то происходит.
Реальность потеряла привычные очертания. Он стал пассивен в работе, которая требовала самых разных суждений о событиях этой реальности. Часто погружался в задумчивость, не замечал, что к нему обращаются коллеги, оставлял их вопросы без ответа. Когда это дошло до председателя суда, тот забеспокоился, не сказываются ли таким образом на Хонде перегрузки в работе.
Даже когда Хонда сидел за столом в рабочем кабинете судей и изучал документы, мысли его снова и снова возвращались к сцене из давнего сна Киёаки, принявшей форму реальности тем вечером в Янагаве. Он вспоминал также, как на следующее утро, поддавшись внезапному импульсу, он перед отъездом в Осаку, навестил могилу Киёаки на кладбище Аояма.
Мать сердилась, что сын утром второпях кинулся из дома, хотя до поезда еще оставалось достаточно времени, но Хонда велел шоферу сначала завернуть в Аояму и ехать по дороге, ведущей через кладбище, на перекрестке в самом центре он вышел из машины, попросив подождать его, и поспешил к могилам семьи Мацугаэ. Даже если бы он и забыл дорогу, место своими размерами издали бросалось в глаза.
Хонда вернулся немного назад по дороге и свернул на тропинку между могилами.
Даже если бы он и забыл дорогу, место своими размерами издали бросалось в глаза.
Хонда вернулся немного назад по дороге и свернул на тропинку между могилами. Утреннее осеннее солнце за спиной тянуло сквозь тонкие стволы сосен слабые лучи. Свет, пробираясь меж вершинами могильных памятников и тусклой зеленью деревьев, приглушал блеск новеньких гранитных пагод.
Хонда прошел чуть вперед. Чтобы добраться до могил семьи Мацугаэ, которые отсюда были уже видны, следовало свернуть направо и дальше идти прямо по мху и опавшим листьям. Большие храмовые ворота из светлого гранита, ведущие к месту упокоения семьи Мацугаэ, возвышались над соседними могильными камнями, и те напоминали придворных, обступивших своего владыку. Ворота были копией ворот усадебного «Храма» Мацугаэ.
Сейчас такая «помпезность» в стиле Мэйдзи выглядела чуть грубоватой. От кладбищенских ворот сразу бросалась в глаза огромная даже по здешним масштабам скала — памятник Акире Мацугаэ; известный китайский мастер вырезал на камне подробный рассказ о деяниях деда Киёаки, закончив его похвалой себе: «Почтительно взирай на труд, в веках оставленный». Скала подавляла — другие могилы семьи были просто незаметны. На возвышении, куда вели ступени, каменная храмовая ограда окружала площадку, где и были рядом могилы Киёаки и его деда. Не разглядывая памятник Акире Мацугаэ, Хонда сразу поднялся по каменным ступенькам справа.
Расположенные рядом могилы являли резкий контраст. Огромный памятник-скала возвышался в центре площадки, дорогу к нему грозно охраняли каменные фонари. Могила Киёаки явно нарушала симметрию в месте вечного упокоения деда, памятник скромно стоял с правой стороны и из-за внушительных размеров соседнего казался маленьким, хотя от основания в нем было около двух метров. И сам памятник, и вазы для цветов с фамильным гербом повторяли своими формами монументальное сооружение рядом, только камня пошло меньше. На уже потемневшем граните была дивной вязью вырезана лаконичная надпись «Могила Киёаки Мацугаэ». Цветов в вазе не было — там стояла только веточка бадьяна.
Хонда, прежде чем почтить память друга, некоторое время неподвижно стоял перед камнем. Какое чудовищное несоответствие — юноша, живший исключительно чувствами, обрел дом здесь, под каменной пагодой. Когда-то Хонде казалось, что он замечает в своем друге признаки смерти, но они больше напоминали бушующее внутри пламя, в его душе сама смерть сверкала, была в постоянном движении. В этом же холодном камне не было ничего от Киёаки.
Хонда отвел взгляд и огляделся кругом. Сквозь облетевшие деревья был виден перекресток дорог, где он вышел из машины, в темной тени вечнозеленых растений стояли спиной к Хонде каменные стелы других семей: справа и слева выступали желтые и лиловые хризантемы — принесенные на могилы цветы.
В Хонде все протестовало: он не желал складывать руки в молитве, ему хотелось грубо окликнуть Киёаки, потрясти за плечо, он недовольно перевел взгляд на гранитную, правильной формы ограду и обнаружил на ней крошечные красные листики дикого винограда. Хонда подошел поближе: виноград тихонько полз по каменным столбикам ограды, цепляясь за гладкую поверхность камня, в конце концов дополз до верха и теперь тянулся к могильному камню Киёаки, похожие на крохотные сухие печенья листочки были желтыми с алыми кончиками.
И тут у Хонды впервые за последние дни отпустило сердце, он снова подошел к могиле. Низко склонил голову. Хлопнул в ладоши, закрыл глаза. Ни один звук не нарушал покоя.
Озарение пришло мгновенно — Хонда вздрогнул. Интуиция говорила ему, что под этим камнем в могиле никого нет.
26
Исао еще не показывал лейтенанту Хори ни основные положения плана, ни проекты листовок, которые должны будут сбрасываться с самолета. Хори был занят на осенних учениях и никак не мог с ним встретиться. До решающих событий оставалось больше месяца.
В октябре у лейтенанта должно было появиться свободное время — тогда он и займется планом.
Исао, который вернулся домой после недельного отсутствия, как обычно, радостно встретили мать, Сава и другие ученики школы. Может быть, потому, что у них не было случая поговорить вдвоем, Сава больше не заикался по поводу своего участия в убийстве Курахары. Так что у Исао не было случая поблагодарить его за деньги.
В этот вечер отца не было дома — он отправился на какое-то собрание, воспитанники школы хотели узнать, как прошли занятия у Кайдо, поэтому Исао отправился ужинать в общую столовую. Мать приготовила для всех ужин получше.
— Пусть пока поговорят… помоги-ка мне — возьми вот это блюдо.
Мужчинам в доме запрещалось входить в кухню, так что Исао принял у матери пестрое фаянсовое блюдо в коридоре. На нем были красиво разложены ломтики сырой рыбы — морского окуня, палтуса, в общем, такой, что не часто появлялась в меню учеников. Исао не понравилась вся эта возня с угощением. А Минэ поразило неприязненное выражение на ледяном лице сына, который в темном коридоре неохотно взял у нее из рук блюдо.
— По какому поводу такое изобилие?
— Для меня твое возвращение домой — праздник.
— Я всего-то на неделю уезжал тут неподалеку, а ты встречаешь так, будто я был за границей.
Исао никак не мог отделаться от мыслей о Курахаре и его деньгах. Это было самое неприятное — в собственном доме его постоянно преследует это имя. Оно отравляло и воздух школы, и воду, и все, что он брал в рот.
— Я специально приготовила, старалась, а ты и не рад. — Исао пристально посмотрел в глаза матери, которая явно обиделась. Зрачки были в постоянном движении, никак не могли успокоиться, как воздушный пузырек под стеклом строительного уровня. Под взглядом Исао глаза матери разом приобрели рассеянное выражение, скользнули куда-то в сторону.
Угощение, наверное, было просто очередной причудой. Но Исао не хотелось, чтобы в доме сейчас происходило что-то необычное, неважно, хорошее или плохое, хотя он понимал, что такое настроение связано со своего рода тревогой. Самые незначительные перемены были для него сейчас большой нагрузкой.
