— Не дорого встанет тебе хромоногий? Он все ж таки осел, а не кхитайский дракон с золотыми чешуями и клыками из рубинов!
— Какой мне прок от дракона? — поморщился Бро Иутин. — Он моих ослиц не покроет! Хо! А если покроет, так принесут они ушастых ящериц, коих продашь в базарный день за медяк, и тем будешь доволен. А потомству хромоногого цены нет! Он меж ослов как ты меж людей… Лучший! И неистов, словно сам Нергал!
Последний довод убедил Конана. Вероятно, хан хиршей, с присущей зрелому возрасту мудростью, заботился и о людях своих, и об ослах, не упуская случая подбавить тем и другим свежей крови. И, как рачительный хозяин, Бро Иутин, залучив к себе одного жеребца, хотел приобрести и другого. Вполне понятное желание!
Киммериец поднялся, потом присел пару раз, разминая ноги, и взглянул на небосвод. Солнце уже стояло высоко.
— Пусть приведут моего коня! Поеду к Сибарре… потолкуем с ним насчет ослов и наложниц… Из Стигии, Офира и прочих мест.
— Не торопись! — хан похлопал по ковру, приглашая Конана снова сесть. — Не торопись, сын мой, ибо дела наши еще не закончены, а всякое незаконченное дело противно Митре.
— У тебя есть еще наложницы? — спросил Конан, потирая поясницу.
— Не о женщинах речь, северянин, а о свидетельствах! Представь, явишься ты к Сибарре, длинноусому поганцу, и скажешь, что переспал со всеми коринфянками, стигийками и шемитками из моих шатров. Так он тебе и поверит, хо! Скажет, что ночевал ты в степи, под курганом, а зингарки да офирки тебе только снились!
— За доказательствами дело не станет, — Конан огладил рукоять своего длинного меча и усмехнулся.
— Не обнажай клинка там, где нужны лишь перо, печать и пергамент, — произнес Бро Иутин, вновь доказав свою мудрость. Затем он кликнул Санриза и Велел привести писца-заморанца, взятого в плен в позапрошлом году. Когда сей ученый муж был доставлен вместе с пером и пергаментом, хан придвинул Конану непочатый бурдюк вина и принялся диктовать. Не успело солнце подняться еще на ладонь, как бурдюк опустел, а пергамент заполнился словами, которые Бро Иутин, владыка хиршей, желал передать Сибарре Кламу, повелителю гизов. Были они не такими сладкими, как выпитое Конаном вино, однако и не кислыми, словно уксус; скорее, жгучими, как яд пустынной змеи.
Излив эту отраву на пергамент, Бро Иутин припечатал сказанное своим перстнем, вручи гостю свиток и, еще раз напомнив о хромоногом осле с белой отметиной, отпустил восвояси.
* * *
Бессонная ночь и тяжкие труды утомили Конана; он уснул в седле. Большой беды в том не было, так как серый Змей, туранский жеребец, хорошо знал дорогу в стан гизов, а до границ владений Иутина за гостем присматривали всадники в черных бурнусах.
Но Конан их не замечал. Голова его опустилась на грудь, веки сомкнулись, уздечка выпала из рук; он спал и видел сны, и с каждым скачком Змея, с каждым истекшим мгновением они становились все приятней и приятней.
Но вначале привиделся ему кошмар — полукруг черно-красных полосатых шатров, которые он обходил один за другим, но не в человеческом обличье, а в образе хромоногого осла с потертым крупом. И в каждом шатре ожидала его внимания не женщина, не красавица с томными очами, а ослица-трехлетка, бесстыдно раскинувшаяся на коврах копытами кверху, в позе, совсем не свойственной ослам. Он шел от шатра к шатру, выполняя свой долг, а за ним, на собственном его жеребце, сером Змее, ехало двухголовое чудище, демон с лицами Бро Иутина и Сибарры Клама, погонявший его плетью. Притом одна голова вела счет да толковала про ослов ценою в двести золотых, друга же грозила спустить с него шкуру, а после этого, снова завернув в нее, бросить на погибель в безводной степи.
Но постепенно сон изменялся; ослицы все больше походили на женщин, а сам Конан получил возможность выпрямиться, встать на ноги и продолжить свои занятия с большим удобством и достоинством. Чудище, маячившее за его спиной, исчезло; смолкли свист плети и голоса, то считавшие шатры, то грозившие ему страшными карами, то бубнившие про бесценных ослов, коих положено продавать на вес серебра. Вдруг Конан заметил, что человеческий облик вернулся к нему, но это было еще не самым приятным, оставалось обойти всего лишь два шатра, стоявших в отдалении и как бы отделенных от всех прочих.
Он приблизился к этим палаткам и обнаружил, что в одной его ждет прелестная черноглазая Сиявуш, а в другой серебряная статуя хромоногого осла. Того самого, с потертым крупом, в чьем обличье он осчастливил стольких ослиц! Конан задержался перед двумя шатрами будто бы в нерешительности, и тут сверху прогрохотал раскатистый глас, подобный рыку разгневанного Крома: «Выбирай!» И снова: «Выбирай! Выбирай!»
Он выбрал. И сон после этого стал еще приятней.
Змей, почуявший близость жилья, заржал, и Конан очнулся.
Солнце неторопливо склонялось к пыльным сухим травам, но было еще светло и до заката оставалось немалое время. Серый жеребец трусил вперед мерной иноходью, голова у Конана была ясной, и недавние сны, врезавшиеся в память, способствовали размышлениям и думам о грядущем. Чем Конан и занялся, то оглядывая пустынный унылый пейзаж, то посматривал на маячивший уже неподалеку стан гизов.
Он не успел добраться до крайних шатров, как твердо уверился в двух вещах: во-первых, эта степь, ослы и их хозяева, к какому б роду-племени они не относились, надоели ему больше прокисшего вина и прогорклого пива. А во-вторых, он пришел к мнению, что лучше провести ночь с одной красавицей, чем с парой десятков, ибо любой плод надо распробовать как следует, а не куснуть наскоро и второпях. И тут мыслями его вновь завладела Сиявуш, черноокая шангарка, жена Сибарры Клама.
Хан гизов поджидал его на окраине лагеря, меж двух загонов, разграниченных просторными сараями; в одном перебирали копытами лошади, в другом мирно жевали сено полтора десятка ослов. Ослы все были как на подбор — крепкие, молодые, зубастые, с широкими черными полосами вдоль хребетин. Был Сибарра не в одиночестве; его сопровождали пять воинов с мечами да копьями и прелестная Сиявуш с подносом. На подносе Конан узрел кувшин с вином и пару чаш.
Он слез с коня и, сухо кивнул Сибарре, опрокинул кубок в пересохшую глотку.
— Ну? — сказал хан, тоже осушив чашу и расправляя усы. — Был ль скорым твой путь и приятной ночь, отважный лев?
— Всякий путь скор, когда имеешь такого коня, — ответствовал Конан, потрепав серого Змея по крупу. — Ночь же выдалась приятной, хоть и нелегкой.
— Ночь же выдалась приятной, хоть и нелегкой.
— Что так? — спросил Сибарра, бросая на конанова жеребца жадные взгляды.
— Все дело в шакалах, — пояснил Конан. — Воют они с холмов то там, то тут, и воют вранье. Скажем, провыли они, что есть у Бро Иутина наложница, не то коринфянка, не то шемитка, ценой в тридцать ослов… А наложниц таких у старика видимо-невидимо! Как тут разберешь, про которую выли тебе шакалы?
— И ты… — начал Сибарра Клам, высоко поднимая брови.
Но Конан прервал его, сказав:
— И я познакомился со всеми. И с коринфянками, и с шемитками, и с аргоссками, и со стигийками и даже с девушками из страны Куш. Ну, потрудился же я, приятель! Зато ты не скажешь теперь, что я проиграл!
