Мы работали, радостные и влюбленные, осыпая друг друга комплиментами: «Я счастлив, парень, что был эти месяцы с тобой!» — «О’кей, приятель, ты великолепно справлялся!» — «Ну, дружок, навалимся в последний раз!» — Мадани хохотал, Карло распевал по-итальянски, Жорж хлопал меня по плечу ручищей, на запястье которой была незагоревшая полоска, намять о «Ролексе», — Жорж не знал еще, что мы уже сговорились подарить ему новые часы с той же надписью на крышке, — глаза Кея лучились, и Тур подозрительно покашливал, и Сантьяго умудрялся, воюя с канатами, отбивать чечетку… И гортанный голос Абдуллы тоже, клянусь, слышался в нашем неумолчном хоре. Парус лег, наконец, на палубу, блестяще, по всем правилам спущенный и уложенный, и мы встали над ним, оглушенные, и поняли: «Все!»
Все! Кончено! Ничего не надо больше делать!
Тихо-тихо было в те минуты на «Ра»…
Только чайки кричали, да умиротворенно повизгивала на плече Жоржа обезьяна, да пустые амфоры погромыхивали, перекатываясь у мачты.
— Смотрите! Это так поддержит нашу плавучесть! — воскликнул Норман, подхватил амфору, понес ее на корму — и не донес, отбросил и рассмеялся.
РАССУЖДЕНИЕ ПЯТОЕ
Свежий вечерний ветер карабкается по кручам, принося прохладу и звуки поселка, расположенного внизу, в долине, в самом сердце Тянь-Шаньских гор.
Я сижу в небольшом домике, прицепившемся к уступу скалы, смотрю на мигающие в глубине огни, и мне кажется, что это сон: откуда взялись горы и куда исчезли волны?
Почему под ногами твердые камни, а не шаткая упругая палуба?
Исподволь возникает перед глазами другая картина. Высокие валы прибоя набегают на барбадосский берег. Восемь человек из восьми стран расположились в тени кокосовых пальм, густые кроны которых шевелит пассат. Известняковые скалы вокруг нас образуют юго-восточный конец Карибских островов, неправильно названных в свое время Вест-Индией.
Сейчас мы только зрители. Мы глядим на прибой, на белые облака, гонимые трансатлантическим воздушным течением, а всего несколько дней назад сами были участниками этого гигантского естественного процесса.
Зачем нам это понадобилось?
Недавно одна не в меру экспансивная дама сочувственно воскликнула: «Юра, вы так рисковали — а во имя чего? Гора родила мышь!»
Вероятно, она имела в виду, что результаты нашего плаванья нельзя надеть на себя или скушать с кашей.
Ну что ж! Молочные реки действительно не потекли, и булки не стали расти на деревьях оттого, что «Ра» пересек океан.
Этнографическая задача экспедиции имела значение для немногих знатоков. Правда, и опыты на синхрофазотроне — тоже для непосвященных звук пустой, умозрительная игра в бирюльки. Тут можно было бы кстати вспомнить, что вся современная электроэнергетика возникла из якобы баловства с пустяковыми лейденскими банками, — но какое глобальное «электричество» может в принципе вырасти из нашего скромного вояжа, гадать не к чему. Вынесем эту проблему за скобки.
Подойдем к вопросу с другой стороны.
Альпинисты рискуют жизнью, чтобы взобраться на ту или иную горку той или иной высоты, и мы говорим: «Посмотрите, какая прекрасная, великолепная демонстрация человеческих возможностей!»
Фрэнсис Чичестер отправляется кругом света на своем «Цыгане-Мотыльке» — не открывать новые земли, не за пряностями и драгоценностями, нет, — он жаждет одержать победу над собственным возрастом, над старческими недугами, над кораблем, которым так трудно управлять в одиночку, — и мир рукоплещет, мир вновь восклицает: «Сколь беспредельны возможности человеческие!» Разве это недостаточное основание для многодневного риска — показать, на что способен человек, умножить веру людей в свои силы, поставить планку на рекорд — и не сбить ее, и тем самым позвать в дорогу завтрашних, для кого рекорд уже станет привычной нормой?
Но даже и не в этом одном дело.
На страницах, прочитанных вами, не раз упоминался Ален Бомбар. Теперь настала пора сказать о нем подробней.
Доктор Бомбар восемнадцать лет назад пересек Атлантику почти точно нашим маршрутом. В его дневниковых записях названия «Канары», «Зеленый Мыс», «Барбадос» встречаются не реже, чем в нашем вахтенном журнале.
Так же, как мы, он изнывал от безветрия и молил всех святых поскорее дотащить его до зоны пассатов; так же, как мы, он мучился, выбирая плавучий якорь, и физалия, которую он встретил, была, быть может, родственницей той, что обстрекала меня.
Мы будем Вам очень признательны, если Вы оцените данную книгуили оставить свой отзыв на странице комментариев.
Но, конечно, Бомбару приходилось неизмеримо труднее, чем нам.
Во-первых, он плыл один (предполагалось путешествие вдвоем, но спутник Бомбара в последний момент передумал); во-вторых, его резиновая лодочка была раз в шесть меньше нашего «Ра»; в-третьих, он странствовал без рации; и, наконец, в-четвертых, на борту «Еретика» отсутствовали еда и питье.
То есть они были, малой толикой, в опломбированных мешках. Но Бомбар скорей умер бы, чем решился сорвать пломбы, потому что тогда его предприятие потерпело бы крах.
Ибо Ален Бомбар взялся доказать: человеку волевому и осведомленному не страшно кораблекрушение, многие-многие одинокие дни среди волн.
Бомбар собирал дождевую воду, а когда дождя не было, выжимал сок из пойманных рыб. Не боялся хлебнуть и забортной соленой водицы. Ел не только рыбу, ел еще и планктонную кашицу.
У него сошли ногти на руках и ногах, его мучили авитаминозные язвы, долго потом он не мог нормально есть и спать — но он выжил, это было главное, он доплыл до суши и подал отличный, обнадеживающий пример тем, кто отныне, терпя бедствие, окажется за бортом не по своей воле, — как знать, сколько жизней он таким образом спас?
А ведь он мог, казалось бы, на берегу, в лаборатории все расчислить, поработать соковыжималкой на планово отловленном материале, составить таблицы содержания в планктоне питательных веществ — что, между прочим, он и проделал предварительно, — и на том успокоиться. Кто бы его осудил? Наш век, оснащенный самой разнообразной и совершенной техникой, вообще располагает к экстраполированию. Пациент приходит к врачу не иначе как с целым ворохом справок об анализах, и это закономерно: чем полнее исследование, тем точнее будет диагноз…
И все же не сдана в архив трубочка стетоскопа! Все же иногда — пусть и крайне-крайне редко — настает необходимость, несмотря на обилие приборов, реактивов и инструментов, по-дедовски поднести к губам пробирку, в которой — опасный вибрион, подлежащий изучению!
Приручение плазмы, борьба с лейкемией и раком, космонавтика, наконец, — в той или иной степени это обязательно эксперименты на самом себе.
Везде рано или поздно исследователь остается один на один, лицом к лицу с Неведомым.
«Ра» в этом смысле не исключение, говорю без ложной скромности — и при этом имею в виду отнюдь не только ветер и воду, волны и штормы…
Кто-то из первых читателей этой книги, просмотрев рукопись, заметил:
— Что у тебя всюду «корабль» да «корабль»? Корабли в военном флоте, а «Ра» — лодка, судно, ладья, называй как хочешь, только не корабль! Не вводи читателей в заблуждение!
Пожалуй, если не учитывать недавнего терминологического сдвига (на космическом корабле, к примеру, нет ни пушек, ни пулеметов), мой приятель прав. И все же настаиваю: «Ра» — корабль, так как плавания его были воинствующими.
