Бывший предгорсовета, мэр, а ныне неизвестно кто, хотя все еще и отец Раи, держал правую руку в тугой повязке на перевязи, наброшенной через шею. Был он бледен, вокруг глаз, на самых краешках век горели тонкие ободки, выдающие или затаенную боль, или многодневное, очень тяжелое недосыпание. Впрочем, как говаривал когда-то отец, возможен третий вариант — когда обе причины слились воедино.
Он подошел к Ростику и протянул левую руку для пожатия. Ростик коснулся сухой, напряженной ладони.
— Ты молодец, — сказал мэр. — Чем больше мы узнаем о твоих действиях тогда… в день освобождения, тем больше причин тебя хвалить.
Почему-то Ростика последняя фраза покоробила.
— Меня никогда не хвалили, даже в детстве. Я не привык к похвалам.
Кошеваров поднял голову, внимательно посмотрел на Ростика, потом тонко улыбнулся:
— Извини, привык, понимаешь, дочь воспитывать. Наверное, с мальчишками все иначе.
Ростик кивнул, попытка извинения была принята.
— Не знаете, почему меня вызвали?
— На двух или трех самолетах губисков были захвачены карты какие-то… Даже не какие-то, а довольно подробные. И обширные. Вот Рымолов и предложил задействовать тебя, как нашего главного, остающегося в деле разведчика. Но сейчас, — он внимательно посмотрел на Ростика, — принято решение эти карты пока изучать, а не проверять, и за дело взялись теоретики, так сказать.
— Кто именно?
— Перегуда. — Кошеваров помолчал, потер забинтованную правую руку. — Имей в виду, я тебе это неофициально рассказываю, по-соседски, так сказать.
— Спасибо, — ответил Ростик.
Начальство разных рангов наконец-то стало собираться. Пожалуй, уже можно было и не продолжать разговор, а втягиваться в кабинет, но Ростик все-таки спросил:
— Что у вас с рукой?
— Ах, это? — Кошеваров рассмотрел свою перевязанную руку, словно впервые ее увидел.
— Ампутировали, по кисти.
— Ампутация? А я думал, даже не перелом, раз нет гипса.
— Нет, вчистую, до самого запястья. Учусь писать левой.
— И где вас так?
Кошеваров поморщился, потом хлопнул Ростика по плечу.
— Вояка из меня получился, сам видишь, не очень толковый. В первом же бою, когда они только налетели, едва ли не первым же выстрелом…
Они вошли в кабинет Рымолова. Тот сидел на своем месте и поочередно здоровался со всеми, кто подходил к его столу.
— Хорошо, хоть жив остался, — продолжал бывший мэр. — Кажется, так принято говорить в подобных случаях.
— Но ведь вам же больно, наверное? И работать трудно.
— Сидеть дома не могу. Сегодня второй день, как выпросился на работу. Его, — он сдержанно кивнул на Рымолова, — едва уговорил, все талдычит, что мне нужно подлечиться.
С этими словами он отошел, и Ростик устроился на вполне удобном стуле у самой стены, где было тесновато, но уютнее, чем на виду у начальства.
По сравнению с первыми заседаниями в этом же кабинете сразу после нашествия саранчи, изменения произошли разительные. Появились два отменных стола, поставленные традиционной литерой «Т». Вдоль стен для посетителей ранга Ростика были расставлены широкие креслица с сиденьями из очень хорошего, плотного дерматина. Окна были все вымыты и сверкали привычным полуденным солнцем. Вдоль узкой стены у потайной двери в личную комнату стояла пара шкафов. В них были книги. И карты.
Эти рулоны из очень плотной синеватой бумаги, поставленные на торцы, вложенные один в другой, могли быть только трофейными картами. Ростику жутко захотелось наплевать на приличия и посмотреть хоть в одну из них, но он все-таки усмирил себя и остался сидеть.
Среди присутствующих практически не оказалось незнакомых лиц. Хотя, по сравнению с обычным заседанием, их было существенно больше. Впрочем, теперь Ростик не знал, кто является завсегдатаем этих посиделок, а кого приглашают лишь время от времени.
Вот, например, Вершигора. Его «Известка» давно уже закрылась, но он все равно крутился около этого кабинета, как будто не умел ничего другого, а может, и вправду не умел?
Или Тамара. Ростик точно знал, что его дражайшую тещу не очень-то часто теперь приглашают к обсуждению серьезных проблем, но все-таки сегодня она присутствовала. Так или иначе, Ростику знать все эти нюансы было не обязательно, до положения канцелярской крысы он пока не упал… Или не поднялся?
— Так, — Рымолов долгим взглядом обвел кабинет, лица присутствующих. Заседание началось. — Будем трогать, как говорят машинисты. Дондика нет… Значит, — голос Председателя стал задумчивым, словно бы он обращался к себе самому, — его еще не выписали из больницы. Обещал быть, но не пришел, выходит, что плох. Жаль.
— Имейте совесть, Андрей Арсеньевич, — заговорила мама. Ростик даже обернулся на ее голос, а он и не заметил, что она тоже тут. — Всего-то десять дней прошло, как он получил свои раны. А вы…
— Нет, я с медициной не спорю, — поднял руки Рымолов. — Просто работы очень много. Ладно, начнем по порядку. Тамара, что у вас?
Теща даже вставать не стала, просто с места принялась докладывать:
— С продуктами питания проблем не будет. Никаких. Пожалуй, наоборот, появился некоторый перебор, урожай-то будем собирать для шестидесяти тысяч человек, а сеяли для восьмидесяти. Кроме того, Андрей Арсеньич, ваша тактика, так сказать, поощрения подсобного хозяйства привела к тому, что и с мясом мы.
Пожалуй, наоборот, появился некоторый перебор, урожай-то будем собирать для шестидесяти тысяч человек, а сеяли для восьмидесяти. Кроме того, Андрей Арсеньич, ваша тактика, так сказать, поощрения подсобного хозяйства привела к тому, что и с мясом мы… можно сказать, утратили статистику. Особенно по дешевым видам — куры, утки, частично свинина. Складывается впечатление, что у частников они по три раза в неделю плодятся.
— Это хорошо. — Рымолов блеснул глазами. — Хорошо, что мы утратили статистику. И с огородами, я полагаю, во время нашествия ничего не случилось. Значит, все эти свиньи и утки и впредь по три раза в неделю будут плодиться. Особенно у частника.
— Да сейчас они все в частники перешли, — подал голос Кошеваров. — Даже председатели колхозов и то… Мне кажется, скоро у нас появятся зажиточные.
— Давайте оставим споры по классовым проблемам, — предложил Рымолов. — Я в тысяча первый раз говорю, пока у нас нет денежного эквивалента — ни кулаков, ни богатеев не будет.
А что будет, спросил себя Ростик. Эх, был бы отец, он бы объяснил, как и что в действительности происходит. Во время зимовок они очень откровенно об этом разговаривают. И до многого додумались.
— Тогда у меня все, — закончила Тамара Ависовна.
— Борис, давай.
— Опять, — начал Перегуда как директор обсерватории, — разгромлена биостанция. Я полагаю, пытаться воссоздать ее еще раз без серьезного, очень серьезного охранения не имеет смысла. Они снова ее развалят, потеряем людей, причем обученных людей, таких, которых нам попросту некем заменить…
— Погоди, — прервал его Рымолов. — Кто такие «они», которые разрушили биостанцию? И почему у нее не было охраны? Мне докладывали, что охрана у нее отменная, не хуже, чем у нас тут, в Белом доме.
— Мы тут сидим, а они все там — на кладбище.
— Ладно, дальше, пожалуйста.
— Обсерватории здорово досталось, но в принципе все основные приборы целы, и мы уже приступили к регулярному наблюдению. Вот радиотелебашню они нам на прощанье свалили, шар смялся и треснул. Придется его чинить и снова ставить. А людей нет.
