Ба поставила перед нами поднос с гречкой и еще раз показала, как ее нужно перебирать.
— Я сейчас пойду мыться, и чтоб к моему приходу все было готово, ясно? И попробуйте только не справиться! — дыхнула она на нас огнем.
Дождавшись, пока в ванной зашумит вода, мы выползли из-за стола. Нужно было закопать яблоко.
— Одна нога тут, другая — там, — скомандовала Манюня.
«Одна нога тут, другая — там», — не получилось. Сначала мы закопали яблоко, потом полили его, потом решили подыскать ему место получше, а то мало ли, может, там, где мы его посадили, земля нехорошая, поэтому оно и не прорастает. И Манька, как заправский Моисей, сначала долго водила меня по саду, потом выкапывала яблоко и закапывала на новом месте — между грядками кинзы и укропа, а потом еще долго поливала его из шланга, чтобы оно не погибло от засухи. И так увлеклась поливанием, что даже порушила часть грядок тугой струей воды.
— Мария! — пригвоздил нас к земле голос Ба. — Наринэ! Что вы там такое учинили?!
Мы выронили шланг и обернулись. Ба грозно выглядывала из окна — лицо красное, на голове кривенькой чалмой торчит полотенце.
— Это, Ба, — зачастила Манька, — мы тут решили грядки полить. Петрушку там, укроп.
— Идите домой, деточки, — ласково сказала Ба.
— Не пойдем, — пискнула я. — Ты нас побьешь!
— Не пойдете — убью! Выбор за вами.
Мы с Манькой переглянулись, виновато шмыгнули носами и потрусили к дому.
Ба ласково встретила нас подзатыльниками и повела в ванную — мыть руки.
— Вы гречку перебрали? — пророкотала она.
Гречка!
— Ба, мы совсем про нее забыли, но сейчас точно все сделаем, точно-точно!
Ба не поверила своим ушам:
— Вы что, до сих пор не перебрали ее?
— Мы забыли, — взвыли мы и заметались по ванной комнате. Правда, какой толк от этих «заметаний», если на пороге высится Ба и мимо просочиться категорически невозможно, а под ванну особо не спрячешься — она со всех сторон заложена кафелем?!
Ба, изрыгая проклятия, схватила нас за уши и поволокла на кухню.
— Аааааа, — орали мы, — отпустиииии!
— Не нравится? — приговаривала Ба. — А вы думаете, мне нравится по сто раз на дню одно и то же повторять?
Когда тебе хорошо повыкручивали уши, дело определенно спорится быстрее. Не прошло и двадцати минут, как мы с Манькой гордо продемонстрировали результат наших трудов — целое блюдечко камушков, зерен и другого мусора, которым щедро была сдобрена гречка.
— Ну как?
— Отлично! — Ба убрала со стола чашку. — Сейчас быстренько промоем ее и отварим, и будет у нас гарнир к котлетам.
— Зря ты нас заставляешь чистить гречку, — потирая зудящее ухо, задумчиво протянула Манька. — Вот подумай сама, зачем в ней много мусора?
— Зачем?
— Нет, ты подумай, — уперлась Манька.
— Я сейчас подумаю тебе! — рассердилась Ба.
— Ладно, так объясню. Нам в школе рассказывали, что, если есть медленно, пища усваивается хорошо. А если спешить и не прожевывать еду, то от этого желудок болит. Вот. Видимо, в гречку специально добавляют камушки, чтобы мы аккуратно жевали. Сидишь себе, как верблюд, тихонечко пережевываешь гречку, чтобы камушки под зубы не попадали.
Сидишь себе, как верблюд, тихонечко пережевываешь гречку, чтобы камушки под зубы не попадали. Заодно и желудку польза! А чистую гречку раз-раз — и всю проглотил. Разве это дело?
Ба закрутила кран и уставилась на внучку поверх круглых очков.
— Ну давай тогда ничего не мыть, зачем церемониться? Откопали картошку и сразу съели. Она вся грязная и к тому же сырая. Сидишь себе тихонечко, как верблюд, пережевываешь пищу, и желудку польза, и картошку жарить не надо.
— Нет, — забеспокоились мы, — ну как же так без жареной картошки? Жареная картошка очень даже нужна!
Ба достала эмалированную кастрюлю, засыпала туда гречку, посолила ее, положила кусочек сливочного масла, залила крутым кипятком и поставила томиться на маленький-премаленький огонь.
— Вот и не надо тогда глупости говорить, — хмыкнула она. — Пойдем, поможете мне набрать зелени и принести сыр из погреба.
— Пойдем, — радостно подскочили мы и, выдирая друг у друга миску из-под сыра, ринулись во двор. Сначала зашли в погреб и достали из рассола остро пахнущую головку жирной брынзы, а потом поскакали в огород — набрать свежей зелени. Петрушки там, укропа, базилика, зеленого лука и кресс-салата.
Ну и прямо там, между грядками базилика и кресс-салата, получили по заслугам. Потому что Ба сразу заметила разрушения, которые мы нанесли нежным побегам зелени активными поливальными работами, собрала наши шивороты в руку и отвесила каждой по подзатыльнику. И если бы не раздавшийся телефонный звонок, то мы простыми подзатыльниками не отделались бы, а так она нас легонько контузила и побежала отвечать на вызов.
Пока Ба разговаривала по телефону, мы еще раз откопали и закопали яблоко, набрали пучок разной зелени и, шмыгая носами, поплелись домой. Слушать нравоучения. Но нравоучений мы не дождались, зато застали в холле удивительную картину — прямо напротив комода с латунными семисвечниками, на ковре в тонкий восточный узор, танцевала Ба. Это был какой-то совершенно незнакомый нам, да и, наверное, всему остальному человечеству, танец. Ба выводила какие-то странные па, прихлопывала и притопывала и периодически, возводя руки к потолку, радостно визжала.
— Иииииии, — тонко тянула она и снова пускалась в пляс.
Мы просочились на кухню, оставили в мойке пучок зелени и осторожно выглянули в холл, в надежде, что Ба успокоилась. Но Ба не успокоилась. Теперь она, облокотившись на комод, выделывала ногами па и заодно разговаривала с портретами своих родственников, которыми была увешана вся стена.
— Видели? — приговаривала Ба. — Не, ну вы видели?
Вот так вот!
— А чего это она? — шепнула я Маньке.
Манька растерянно глянула на меня, а потом обратно уставилась на Ба:
— Ба? Ты чего?
Ба обернулась к нам и радостно всплеснула руками.
— Меня пригласили на банкет!
— Ура! — запрыгали мы. — А что такое банкет? И зачем тебя пригласили?
Ба не стала нам отвечать. Она полетела в свою комнату, распахнула дверцы шкафа и принялась перебирать одежду.
— В чем же мне пойти? — бубнила она себе под нос. — В синем платье? Или в голубом костюме? А может, надеть шляпку? М?
Она сдернула с верхней полки круглую, цвета сливочного масла шляпку с блестящей пряжкой на боку и нахлобучила на голову. Потом выдернула из шкафа синее тонкое платье, приложила его к себе, повертелась перед зеркалом.
— И надену светлые лодочки. А на плечи накину белый жакет и буду шик-и-блеск!
Это было что-то из ряда вон выходящее — Ба танцевала, напевала и сказала наше слово «шикиблеск»! Такого раньше за ней никогда не наблюдалось!
— Ба, ну ты нам хоть скажи, куда пойдешь! — обняла ее за талию я.
— А то мы с Манькой ничего не понимаем.
— Нариночка! Твой дед достал нам приглашения на завтрашний банкет в честь Погоса Мурадяна! Представляете?
Представляем. Погос Мурадян был единственной любовью Ба. Ну, не единственной, она, например, дядю Мишу любила, опять же Маню, тетю Фаю, которая Жмайлик, и нашу семью любила, но кроме нас, она любила еще и Погоса Мурадяна.
Погос Мурадян был Львом Лещенко армянской эстрады. Его часто показывали по телевизору, он был гвоздем программы любого торжественного концерта.
