— Вот что, Леся, я очень устал и у меня нет времени на глупые шутки и пустые разговоры. Тем паче нет его на твои страхи и забабоны. Говори, по какому делу пришла — и уходи.
Девушка вспыхнула до корней волос. Ишь ты, обидчивая. Только что стояла, тряслась-божкалась, а сейчас, того и гляди, глаза выцарапает.
Кошка вспрыгнула к нему на колени, и он машинально запустил пальцы в шелковистую, невесомую шерсть. Дарриша мурлыкала редко. Только по делу — и для дела. Вот и сейчас: умостилась поудобнее, прищурила желтые глаза и изготовилась слушать гостью, не забывая благодарить хозяина за ласку едва ощутимым перебором мягких лапок.
— Порча на мне…. — сдавленно прошептала девушка, решившись.
— Что? — переспросил он, не столько недослышав, сколько желая узнать поподробнее.
— Меня сглазили, — погромче повторила она, теребя пальцами пушистый кончик косы.
— Кто?
— Не знаю… — Девушка непритворно расплакалась, уткнувшись лицом в ладони.
— Будешь реветь — превращу в корову, — пообещал он, насмешничая.
— Ба-а-атюшка-а-а ведма-а-арь…
Он понял, что тут увещевания бесполезны, и дал ей выплакаться всласть, безо всякого аппетита зачерпывая ложкой щи.
— И в чем же она проявляется? — выждав положенное время, спросил он.
Леся совсем по-детски шмыгнула покрасневшим носом, и ответила:
— Все из рук валится, ни в каком деле удачи нет…
— Ну, дорогая моя! — Он едва удержался, чтобы не расхохотаться. — Нашла порчу… мало ли у кого руки растяпистые, я и сам давеча горшок расколотил…
Она забавно хихикнула, прикрыв рот ладошкой, и тут же снова взгрустнула.
— Да я и раньше горшки-ложки роняла, и беды в том большой не видела. А как стали пшеничку жать — ан на поле залом и обнаружился.
Он весь обратился в слух.
— И что после того изменилось?
— Да почитай, все! Спать стала плохо, сны дурные видятся, все мнится — ходит за мной кто-то, а как встану — шагов не слышно, только собаки брешут, мне за спину глядя.
— Не годится. — Он отрицательно мотнул головой. — Эти напасти ты сама себе надумала. Чем убедишь, что и вправду сглаз взялся?
Девушка насупилась, разобиженная его неверием в явственные происки нечистой силы.
— Давеча, к примеру, борща на три дня наварила, дала сколько-то на припечке остыть, прежде чем в погреб нести, а он за это время возьми да скисни.
— Сколько — это сколько? — уточнил он.
Она беззвучно пошевелила губами, загибая пальцы.
— Да недолго, один только пук кудели спрясти и успела.
— Так. Еще что?
— Вчера жаба в избе сыскалась.
— Так. Еще что?
— Вчера жаба в избе сыскалась.
— Ну и что?
— Как — что? — неподдельно удивилась она. — Примета дурная! Значит, помрет кто-то вскорости…
— Пороги у вас высокие?
— Высокие, обычной жабе нипочем не влезть.
— А эта что, необычная?
— Ее Мажанна наслала…. — с благоговейным ужасом прошептала девушка, повторяя отвращающий зло знак.
Он едва удержался от ехидного вопроса, предъявляла ли грозная посланница подорожную с печатью самой богини смерти.
— Дальше.
— Козел заболел. — Она с надеждой заглянула к нему в глаза — велик ли, достаточен список знамений?
— Козел… — Он вздохнул и внезапно понял, что ему нет совершенно никакого дела ни до козла, ни до глупой девки. На которой, между прочим, не было никакой порчи — по крайней мере, на ней самой, иначе он бы увидел сразу. Все связные мысли размывал липкий, приторный туман равнодушия, приходящего вместе с дурнотой. Кошка снова мурлыкала, а это означало, что ему и в самом деле худо.
— А можно ее снять? Порчу-то? — с надеждой спросила она.
Он подумал, что сейчас его стошнит. Прямо в горшок с недоеденными щами. Желудок не принимал пищи, застуженный холодным дыханием прошедшей стороной смерти. Только бы эта дуреха не догадалась, до чего ему худо…
— Завтра придешь, — с трудом выговорил он, пытаясь унять подкатывающие к горлу спазмы. — Да, вот еще — прихвати мою рубашку, отстирай и зашей. Тогда и говорить будем.
— Но… — самым что ни есть разнесчастным голосам начала она, косясь на выпачканную кровью тряпку.
— Завтра, — отрезал он, и дверь распахнулась сама собой, призывая гостью покинуть неприветливый дом.
Перечить ведьмарю она не посмела.
И уже не увидела, как его вырвало-таки над бадьей, к которой он метнулся сразу после ее ухода.
***
Утром Леся пришла снова. Принесла безупречно выстиранную, отглаженную и зашитую рубаху, с поклоном положила ее на лавку и отступила к дверям. Наивная дуреха. Если он и впрямь задумал что недоброе — достанет и за версту. Но зачем?
Пряча глаза, девушка жалобным голоском попросила:
— Только тетке не говорите. Она меня вусмерть заругает, если узнает, что я к вашей одеже прикасалась.
— Делать мне больше нечего, — проворчал он, натягивая рубаху. Вот привязалась, малахольная. Теперь уж и отнекиваться неловко, придется идти к ней домой, искать порчу. Кошка вертелась под ногами, требовательно мяуча, но кормить ее было нечем — мясо они вчера доели, а молоком Дарриша, не в пример деревенским Муркам, брезговала. Не забыть купить рыбы у мальчишек, наказал он себе. Селянские ребята частенько тянули бредень по узкой речушке, охотно уступая улов за монетку-другую. Черная кошка ведьмара была притчей во языцах, пожалуй, даже большей, чем он сам. Ходили слухи, что он покупает для нее парное мясо. Висельников, разумеется. А даже и говядину — где это слыхано, переводить мясо на кошку, когда малолетки, бывает, мрут от голода в особенно суровые зимы!
Она терпеливо ждала, пока он оденется. Украдкой разглядывала его, он чуял затылком. Селяне считали, что густые усы и окладистая борода защищают их от сглаза, а кроме того, означают ум, жизненную силу и достаток.
Селяне считали, что густые усы и окладистая борода защищают их от сглаза, а кроме того, означают ум, жизненную силу и достаток. Интересно, что думала девушка о его двухдневной щетине, светлой, но все равно заметной? Да и волосы он стриг коротко, до плеч, чтобы не мешали. Впрочем, некоторые женщины считали его привлекательным. А может, просто любопытно было, каково оно — с неклюдом. Они использовали его, он использовал их, а потом обычно жалел и, сколько мог, избегал повторения.
Леся не из таких. Скорее наложит на себя руки, чем прикоснется к ведьмарю.
— И кто ж тебе моей подмоги просить насоветовал? Подружки или родители? — спросил он.
— Нет у меня подружек, — вздохнула она. — Я глупенькая, им со мной неинтересно. И родителей давно нету. Сирота я, у родичей живу. Сама идти надумала.
Девушка присела на корточки и осторожно погладила кошку по спине, мигом приметив блестки седины в густой кошачьей шерсти. Кошка была совсем старенькая, страх как костлявая, навряд ли перезимует, — с жалостью подумала девушка. Старики баяли, что ведьмарь жил в лесу с незапамятных времен — еще Лесина прабабка бегала к нему гадать, — и всегда вокруг него крутилась черная кошка. Эта же или другая? Ведьмарь-то, похоже, нисколько не стареет, а кошка совсем плоха. И котеночка на смену не видать…
Он смотрел на них, не веря своим глазам. Дарриша никогда не приближалась к чужим людям. Особенно к женщинам. Ревновала. Правда, с возрастом все реже и реже. Наверное, считала ведьмаря кем-то вроде своего последнего и оттого самого любимого котенка, давно переросшего мать, но все такого же непутевого.
