Конан, памятуя о гладиаторских казармах Халоги, где ему в юности пришлось хлебнуть немало горя, покивал головой и сплюнул за борт. Что на юге, в Хаббе, что на севере, в Гиперборее, народ и благородные любили развлекаться на манер гиен: глядеть, как дерутся львы, и пускать слюну при виде чужой крови. Ну, Митра им судья! Его же, Кована, это не касалось; он не собирался надолго задерживаться здесь, хоть розовый город в кипении зеленых садов, с виноградниками на близлежащих холмах, выглядел веселым и приветливым.
Итак, судно подошло к пристани, и киммериец сошел на берег, а за ним увязались оба купца, желавших скорее поразмять ноги и промочить глотки. Правда, Саддара немного приотстал, отдавая распоряжения своим приказчикам и низко кланяясь смотрителю порта — важному кинату, окруженному стражей.
Чиновник этот должен был осмотреть груз и определить размер пошлины, после чего каждому торговому гостю выдавался царский фирман, разрешавший продавать и покупать. Шагая с Мир-Хаммадом к ближайшим кабакам, Конан заметил, как Саддара что-то втолковывает толстобрюхому портовому смотрителю и сует некий пергаментный свиточек — быть может, заранее приготовленную опись товаров. Странно, что Мир-Хаммад не сделал такого же списка, — промелькнула мысль у киммерийца, но он выбросил ее из головы. Торговые дела туранцев его не интересовали.
— Здесь, — тучный купец остановился у входа в таверну, над которым были вывешены сразу два лика Трота, отчеканенные в бронзе: один — добродушный и пьяный, другой — с губами, растянутыми в гримасе вожделения.
— Здесь, — повторил Мир-Хаммад. — Постоялый двор «Веселый Трот»! Здесь мы получим три величайших услады жизни: вино, пищу и женщин.
— А также развлечемся беседой, почтенные друзья мои, и отдохнем на мягких коврах, — добавил подоспевший Саддара.
— Кто будет платить? — поинтересовался Конан, тряхнув своим тощим кошелем.
— Разумеется, мы, славный воин, — сказал Саддара, нежно обнимая киммерийца за талию. — Разумеется, мы, ибо купцам положено платить за вино, которое пьют солдаты, и за мясо, которое они едят.
— А также за женщин, которые их любят, — кивнул бородатый Мир-Хаммад. — Как заповедал Митра, — он поднял руку к солнечному диску, уже опускавшемуся в синие вилайетские воды, — купцы торгуют, богатеют и оплачивают удовольствия солдат, а солдаты защищают купцов. И это мудрый порядок, ибо каждый в мире сем должен следовать своему предназначению.
— Однако, — прибавил Саддара, подталкивая Конана к арке с ликами веселого и похотливого Трота, — если ты, грозный витязь, захочешь поднести нам кувшинчик бранда — просто так, в знак уважения — мы не откажемся. Верно, почтенный Мир-Хаммад?
— Верно, — согласился тучный купец, переглядываясь с тощим. — Тем более, что в кабаках этого гостеприимного города кувшинчик бранда стоит сущий пустяк — одну монету серебром.
Они проследовали под аркой и очутились в просторном внутреннем дворе, обнесенном поверх галереей с комнатами для постояльцев. В середине же двора находился круглый и мелкий бассейн, в коем плескались два десятка девушек, совершенно нагих и весьма приятных на вид; еще столько же сидели на коленях гостей, и одежды на них было не больше, чем на купальщицах. Бассейн окружали лавки да столы, за которыми уместилась бы сотня человек. Тут и было не меньше сотни, но хозяин «Веселого Трота», подскочивший к Саддаре, вмиг нашел свободное место, да еще из самых лучших, поближе к бассейну, откуда девушек можно было разглядеть во всех подробностях. Тощий купец, косясь на Конана, что-то прошептал кабатчику, и на столе тут же возникли тонкогорлые стеклянные кувшины с золотистым брандом, блюдо с жареной птицей и мягкие лепешки — каждая толщиной в двапальца. Затем принесли огромную миску с дымящейся лапшой, щедро приправленной перцем, — хаббатейское блюдо, знаменитое во всех землях вкруг Вилайета.
— Кром! — произнес Конан, перемигнувшись с черноглазой красоткой в бассейне, по виду — туранкой. — Хорошо нас тут принимают!
— Не нас, а тебя, — возразил Саддара, кивнув на кабатчика и двух его слуг, тащивших подносы с фруктами, чашу для омовения и другой сосуд, в котором дымился варенный в молоке барашек, тоже из особых хаббатейских блюд.
— Так встречают тебя, ибо я сказал хозяину, что он удостоился посещения славного воина, сражавшегося во всех странах мира и положившего врагов без числа и меры. А воинов в Хаббе почитают.
— Прах и пепел! Я вижу, тут живут неглупые люди! — Конан вновь подмигнул черноглазой, подумав, что в этих приятных краях можно было бы и задержаться. Куда денется Наставник, обучающий слуг Митры? Никуда! Как сидел он в своих гирканских горах сотню лет, так и будет в них сидеть; а значит, к чему проявлять торопливость?
Хозяин, подобострастно кланяясь, расставил на столе кубки; сосуд Конана был втрое больше, чем у купцов. Саддара бросил кабатчику мешочек с серебром, и тот поймал его на лету. Засим золотистый бранд хлынул в чаши.
Опрокинув напиток в глотку, киммериец крякнул; это хаббатейское зелье было ароматным и жгучим, как расплавленный огонь. Казалось, солнце, глаз пресветлого Митры, уронило в стеклянный кувшин свою слезу, чтобы одарить удовольствием смертных, приобщив их к божественной благодати. Конан тут же ее ощутил: в голове у него слегка зашумело, а в желудке разлилось приятное тепло.
Мир-Хаммад, выхлебав свой кубок, одобрительно произнес:
— Не финиковое вино, однако! Клянусь милостью Ормазда, ничего крепче я в жизни не пивал!
— И я, — согласился Саддара и цокнул языком. — Ни аквилонское, ни барахтанское, ни офирское не сравнятся с этим божественным напитком! Ну, а кислое стигийское…
— Моча черного верблюда, — закончил Конан и снова подставил свою чашу. Они выпили по второй. Конан закусил наперченной лапшой и вытер брызнувшие из глаз слезы.
— Говорят, — сказал Мир-Хаммад, обгладывая цыпленка, — что в Ванахейме либо Асгарде научились варить пьяное зелье из меда и пшена, называемое Кровью Нергала. И еще я слышал, что не уступает оно по крепости хаббатейскому бранду, только отвратительно на вкус — как и прочие напитки ванахеймских дикарей.
— Враки, — киммериец покачал головой, внимательно изучая содержимое бассейна. Черноглазая туранка призывно улыбалась ему, но он не спешил: в этом лягушатнике было из чего выбирать. К примеру, вон та, светловолосая, с полными грудями и гибким станом… Она напомнила киммерийцу Зийну, дочь рыцаря из Пуантена, замерзшую во время полярной пурги. К ней Конан питал самые лучшие чувства, и потому светловолосая, плескавшаяся в бассейне, заслуживала самого пристального внимания.
Но Мир-Хаммад прервал его раздумья.
— Враки? Почему враки? — спросил он, вычесывая из бороды птичьи кости.
— Потому что в Ванахейме и Асгарде варят только черное вонючее пиво, — объяснил Конан. — Меду же у них отродясь не бывало, ведь в тех краях вместо пчел одни комары. Я там бывал, знаю!
— Неужели они не пьют вина? — с непритворным ужасом спросил Саддара.
— Пьют, еще как пьют, клянусь Кромом! Хлещут! Да только у ваниров и асов все вино краденое, взятое во время набегов в Аквилонии, Немедии или Зингаре. И мед оттуда же… Кроме пива, эти рыжие шакалы делают брагу, но она будет послабей бранда.
