Наша гостья перевернула еще страницу. Я подумала, что она чувствует мое присутствие. Я снова подумала о любовнике Айрис Марч, выходящем за мной на террасу, когда кто-то похлопал меня по плечу: это был отец Руфи. Он взял меня за запястье и подвел меня к нашей гостье, оглянувшейся и рассеянно улыбнувшейся нам в темноте под цветными фонариками. Отец Руфи сказал:
— Вы знаете? Там, внутри, вас ждет родственник! — Она продолжала улыбаться, но ее лицо словно отвердело. Она окончательно повернулась к нам, все еще улыбаясь, но из этой улыбки исчезло все.
— Как чудесно, — сказала она. Потом спросила: — А кто это?
— Я не знаю, — ответил отец Руфи, — но он высок и выглядит почти как вы — прошу прощения. Он сказал, что он ваш кузен.
— Por nada [ни за что (исп.)], — рассеянно ответила наша гостья, и встала, пожав руку отцу Руфи. Мы втроем вернулись в зал. Журнал и фонарик она оставила на стуле: они скорее всего принадлежали Клубу. Отец Руфи поднялся с нами по ступенькам в галерею и там, в самом конце ждал наш гость, высокий, даже когда сидел. На нем был смокинг, между тем как половина мужчин на вечере была в обычных костюмах.
На нем был смокинг, между тем как половина мужчин на вечере была в обычных костюмах. Он был не очень похож на нее: его лицо было смуглее и более плоским: когда мы подошли к нему, он встал. До потолка ему оставалось совсем немного. Это был гигант. Он и наша гостья не обменялись рукопожатием. Оба они взглянули на отца Руфи, с формальными улыбками, и он оставил нас: затем незнакомец вопросительно посмотрел в мою сторону, но наша гостья уже опустилась в ближнее кресло, вся гибкость, вся грация. Они выглядели прекрасной парой. Незнакомец достал из брючного кармана оправленную в серебро фляжку: взяв со стола стакан воды, он добавил туда виски из фляги, но наша гостья не притронулась к нему. Она просто отодвинула его одним пальцем и сказала мне: «Сядь, малыш», и я подчинилась. Потом она сказала:
— Кузен, как ты меня нашел?
— Par chance, кузина, — сказал незнакомец. — Повезло.
Он ловко завернул фляжку и спрятал ее в карман. Взболтав напиток, он положил деревянную мешалку с эмблемой клуба.
— Мне пришлось потерпеть, — сказал он, — уж очень меня раздражал этот тип, с которым ты говорила. Здесь нет ни единого специалиста: все они недоумки, тупые и разболтанные.
— Он добрый и умный человек, — сказал она. — Преподает математику.
— Дважды дурак, — сказал чужой, — если думает, что это математика! и он выпил свою смесь. Затем он сказал: — Думаю, что нам пора домой.
— Ха! С кем? — спросила моя подруга, полупрезрительно, полушутливо оттопыривая губы. — Только не с ним!
— Почему, кто меня знает? — спросил чужой.
— Потому что, — сказала наша гостья и, отвернувшись от меня, приблизила свое лицо к его лицу и что-то зашептала ему на ухо. При этом она не отрывала глаз от танцующих — половина в обычных костюмах, половина пар уже пожилые, Руфь, Бетти и студенты на каникулах. Оркестр играл фокстрот. Лицо чужого слегка изменилось. Оно потемнело: допив свой стакан и поставив его, он грузно повернулся вместе со стулом ко мне.
— Она выходит из дому? — резко спросил он.
— Ну?.. — лениво протянула наша гостья.
— Да, — сказала я. — Да, она выходит. Каждый день.
— В машине или пешком?
Я взглянула на нее, но она никак не помогла мне. Ее указательный и большой пальцы сложились в кружок.
— Не знаю, — ответила я.
— Пешком? — настаивал он.
— Нет, — внезапно буркнула я. — Нет, на машине. Всегда на машине!
Он откинулся на спинку стула.
— Ты сделала все, — спокойно сказал он. — Все, что можно.
— Я? — сказала она. — Я еще не посвящена. Я могу и передумать.
После секунды молчания он сказал:
— Поговорим.
Она пожала плечами.
— Дома у девочки, — сказал он. — Я выхожу через пятнадцать минут после вас. Дай руку.
— Зачем? — сказала она. — Ты же знаешь, где я живу. Я не буду прятаться в лесу, как животное.
— Дай мне руку, — повторил он. — Ради старой дружбы.
Она протянула руку через стол. Они сплели пальцы, и она вздрогнула. Затем они оба встали. Ее улыбка была слегка удивленной. Она взяла меня за запястье и мы пошли по лестнице, а чужой сказал нам вслед, как будто ему нравились эти слова:
— Ради старой дружбы! Здоровья тебе, кузина! Долгой жизни!
Оркестр заиграл рэгтайм-марш. Она остановилась поговорить с пятью-шестью людьми, среди них был и отец Руфи, и дирижер оркестра, и Бетти, которая пила пунш с мальчиком из нашего класса. Бетти шепнула мне:
— Твои маргаритки вот-вот отвалятся.
Мы прошли мимо припаркованных машин, пока не увидели одну, понравившуюся ей.
Все они были открыты, а в некоторых владельцы даже оставили ключи: она залезла в одну и усевшись за руль, запустила мотор.
— Но это не ваша машина! — сказала я. — Вы не можете…
— Влезай!
Я скользнула к ней.
— Еще только десять часов, — сказала я. — Мы разбудим отца.
— Молчи!
Я подчинилась. Она вела очень быстро и очень плохо.
Она вела очень быстро и очень плохо. На полпути к дому она сбавила скорость. Затем внезапно она громко расхохоталась и очень доверительно произнесла, но как будто не мне, а кому-то другому:
— Я сказала ему, что создала Нейлсенову петлю вокруг этого места, что вывело половину графства Грин из фазы. А это надо отключать каждую неделю, ездить и отключать.
— Что такое Нейлсенова петля? — спросила я.
— Путай вчера, путай сегодня, но никогда не путай сегодня и завтра, процитировала она кого-то.
— Что такое… — начала я энергично.
— Я уже сказала тебе, детка, — ответила она, — и не дай тебе бог узнать больше, — и свернула в наш двор с таким визгом, который разбудил бы и мертвого; выпрыгнув из машины, она метнулась в кухню, словно зная, что отец и мама спят или в гипнотическом трансе, как в рассказах Эдгара По. Затем она приказала принести кочергу из мусоросжигателя на заднем дворе и попробовала, горяч ли еще конец: потом она сунула его в пламя газовой плиты. Пошарив под раковиной, она достала мамину бутыль «Чистого Растворителя».
— Это страшная штука, — сказала я. — Если он попадет в глаза…
— Налей немного в стакан, — сказала она. — На две трети. Прикрой блюдцем. Возьми другие стакан и блюдце и поставь на стол. Налей воды в мамин кувшин, накрой его и поставь тоже на стол.
— Вы собираетесь это пить? — в ужасе воскликнула я.
Она просто толкнула меня. Я поставила все и притащила к столу три стула. Потом я выключила газ, но она поставила меня так, чтобы я заслоняла плиту от окна и двери. Она сказала:
— Малыш, что особенного в горячем железе?
— Что? — сказала я.
— Ты знаешь это, малыш, — сказала она. — Что?
Я безмолвно смотрела не нее.
— Но ведь ты знаешь это, малыш, — сказала она. — Ты знаешь это лучше меня. Ты знаешь, что твоя мама жгла мусор и что кочерга еще горячая. И ты поостережешься трогать ее, когда она только что из огня, так же как и железные кастрюли из печки, хотя газ уже выключен, потому что железо долго нагревается и долго остывает, правда?
Я кивнула.
— Ну тогда ты знаешь больше многих, — сказала она. Посмотрев на свою ладонь, она скорчила гримасу. — Он идет. Стань перед плитой. Когда он прикажет тебе выключить газ, выключи. Когда я скажу тебе «Сейчас», ударь его кочергой.
— Я не могу, — шепнула я. — Он слишком большой.
