Ночную тишину вспорол визг тормозов. Весовой вернулся к углу здания и увидел две фигуры, женскую и мужскую, стремящиеся к главному корпусу больницы. В женщине он тотчас узнал Софью, но, смущенный присутствием незнакомого ему спутника, не стал выходить на свет, а постарался остаться незамеченным в темной части двора. Тем не менее мужчина, кажется, все же ощутил какой-то импульс и небрежно, как будто невзначай, посмотрел туда, где старался слиться с кирпичной стеной бывший одноклассник Морошкиной и нынешний коллега ее единственного сына.
— Боже мой, Лев, как же мы его не заметили? Я ведь, дура, знала, что Паша на дежурстве, но мне бы никогда в голову не пришло, что это моего сыночка грузят в «скорую»… — Сонин голос отчетливо разносился по всему двору. В ее руке, словно контрольная лампочка, мерцала сигарета.
— Соня, только, ради Бога, не волнуйтесь! Мы сейчас все узнаем и все сделаем для вашего сына. — Седая, по-боксерски стриженная голова Льва еще раз лениво мотнулась в сторону Весового, и обе фигуры скрылись за углом здания.
— Ну что же, без меня разберутся — чего я буду зря маячить? — кажется, все-таки вслух рассудил Стас и, услышав хлопанье дверей, решил, что ему сейчас самое время покинуть сцену.
Он отделился от стены, и в этот момент вновь хлопнула дверь. Весовой подумал, не связано ли это с передвижениями Морошкиной и ее провожатого, который, кстати, не тот ли тип, что набивался давеча к ней в гости по телефону? Может, все же стоит высунуться и дать ему понять, что Соня не одна и не надо рассчитывать на ее беззащитность.
Но если они пришли сюда вдвоем, значит, все у них не так уж и скверно складывается… Ладно, поедет-ка он восвояси, а завтра (то есть сегодня) позвонит Соне и, может быть, даже с ней встретится: во-первых, он просто обязан ее сейчас поддержать, во-вторых, пора ему сознаться однокласснице в том, что он уже не первый день работает в паре с ее сыном.
Причиной хлопанья дверей оказался человек, толкающий груженую каталку. Стас не сразу узнал в нем Корнея и почему-то не сразу сообразил, что юморист в валенках везет тело, обернутое простыней. То ли простыня сбилась, то ли ее не хватило, чтобы укрыть весь труп, но ступни и часть голеней оказались открыты. Весовой остановился и, когда каталка поравнялась с ним, внимательно посмотрел на безжизненные ноги: они были явно старческие, венозные и отекшие.
Вид разросшихся больных ногтей успокоил Стаса: они не могли принадлежать его юному напарнику. Корней, наверное, угадал мысли задумчивого мужчины в морской форме и остановился, явно предоставляя возможность подробно разглядывать зримые части покойника. Он даже закурил и, отхаркнув набежавшую после первых затяжек мокроту, мусолил сигарету во рту, шевеля губами и перекатывая круглый, как яблоко, подбородок.
— Да не твой это сын. Или кто он тебе, племянник? — Работник морга сплюнул себе под ноги и кольнул Весового подвижными глазами, зрачки которых, как можно было различить в бледно-лиловом свете фонаря, постоянно пульсировали. — У этого человечка, как привезли, было ясно — песенка спета, а врачи все канителились. Ныне-то знаешь, как поступают: приезжает «скорая» — больной вам нужен, а не то мы сейчас укольчик хитрый произведем, и, как говорится, комар и тот носа своего под эту ликвидацию не подточит. А человечек покряхтит-поохает пару деньков и — ко мне в дуборезку. Ну а я-то или кто там еще, да хоть и ты, милый человек, — мы-то вроде как и не при делах? Я, скажем, свой долг выполню: потроха ему все на лотке разложу, а что до причины той, самой-то главной, так никто ведь и не докопается. Ну можно, конечно, при особом хотении, да кому оно только нужно? Мне? Тебе? Вот так и получается, что идет, понимаешь, на нашу славянскую популяцию глобальная селекция: кому, стало быть, суждено вступить в третье тысячелетие, а кому дорога туда, как ты ни ершись, напрочь заказана.
— Да ты, брат, философ, — улыбнулся Весовой. — А по виду, пожалуй, и не скажешь, что тебя такие мысли беспокоят. Скажи-ка, от чего сейчас больше всего народ сокращается — из-за водки и наркоты, наверное?
Корней вдруг неожиданно резко сорвал с головы трупа простыню, при этом осыпав пеплом с истлевшей сигареты по-детски изумленное лицо матери одноклассника Весового — Раисы Власовны Кумировой, чье постоянное внимание ко всем друзьям ее сына Стас помнил с самого детства.
— Гопота, шпана какая-то навалилась, избила, ограбила — вот тебе и вся рапсодия! А что он, скажи мне, не мог ей охрану обеспечить?! То-то и оно: пожадничал сынуля для дражайшей мамули лишних сто-двести бачков в месяц выделить на постоянное сопровождение — вот и вся мораль! А она тоже, поди, трещала: мой сыночек, мой богатенький! Сын, понимаешь, миллионер, новый русский, чуть ли не в президенты России метит, а маманю теперь ни за какие бабки оживить не сможет! Вот она, жисть-то! — Корней вперился прыткими глазами в Весового, отбросил сигарету, запахнул желтое лицо умершей и изготовился продолжить свой путь. Он толкнул каталку и стал удаляться, на ходу продолжая негромкую речь: — А мне ее тащить, что, тоже за бесплатно? Тут же все самому приходится вершить: и тела ворочать, и мыть их, и марафетить. Ну деньжонки, правда, на постоянке имеются, не стану зазря врать, — но труд-то какой?! А вонища?! Да разве при такой плюсовой температуре околеванцев убережешь? Киснут, как мороженое! Эх, закопать бы тебя здесь, дорогая мамаша, аккурат у ног Ильича! Тоже, понимаешь, будет тебе Стена плача!
Потеряв Корнея из виду, Стас расслышал его смех, который тоже постепенно стал неразличим.
Ну деньжонки, правда, на постоянке имеются, не стану зазря врать, — но труд-то какой?! А вонища?! Да разве при такой плюсовой температуре околеванцев убережешь? Киснут, как мороженое! Эх, закопать бы тебя здесь, дорогая мамаша, аккурат у ног Ильича! Тоже, понимаешь, будет тебе Стена плача!
Потеряв Корнея из виду, Стас расслышал его смех, который тоже постепенно стал неразличим. Весовой решил тотчас ехать домой и там, приняв душ, определить свои планы на этот безумный день, сменяющий не менее безумную ночь.
Глава 22. Плата за ночлег
Ночью, когда закрывается метро, а постовые на Московском вокзале становятся придирчивее, на остановке напротив вокзала появляется осанистый мужчина, которого уже вполне можно назвать пожилым. Здешние завсегдатаи кличут его Носорогом. Для клички есть повод — нарост на лбу мужчины в форме заостренной к вершине шишки.
Носорог чувствует себя своим среди обитателей ночного города. Иногда ночные мытари, особенно младшие, обращаются к Носорогу: «дядя Витя». Это происходит в случае просьб, особенно клея «Момент», а еще — ночевок. Сам же дядя Витя приходит на остановку исключительно ради молодого поколения. В его карманах всегда имеются гостинцы для детей: клей «Момент», немного «аптеки», сигареты, даже что-нибудь спиртное. Дети же знают, что если нынче они не успеют на метро и им не повезет на колее удачный вариант, то они вполне могут рассчитывать на своеобразное гостеприимство Носорога: заведет к себе домой, даст «подышать» до «глюков» или попотчует «аптекой», ну а потом…
