Артём поборол искушение — немедленно двинуть к реке. Рискованно. В лагере сейчас — светлей, чем днем, все взбудоражены, начеку. По-печенежски Артём говорил свободно, но всё равно не так, как настоящий степняк. Признают в нем чужака — всё пропало. А выйти из печенежского стана сейчас не легче, чем войти. Нет, надо ждать утра.
Приняв решение, Артём подобрал оброненную кем-то попону, завернулся в нее и улегся «спать» у первого попавшегося возка. Пару раз его «будили» — пихали в бок. Надо полагать, с целью проверить — жив или нет.
Пару раз его «будили» — пихали в бок. Надо полагать, с целью проверить — жив или нет. Артём бормотал невнятно по-печенежски, и его оставляли в покое. А под утро он и впрямь задремал.
Проснулся, когда солнце уже взошло. Жизнь в печенежском стане шла обычным чередом. На замызганного парня в растрепанной одежке никто особого внимания не обратил, хотя даже среди неопрятных степняков парень этот выделялся особой неряшливостью: весь в земле и пепле, спутанные сальные пряди липнут к физиономии, босой, ковыляет неуклюже, всхлипывает. Зато в руках — уздечка дорогая, золотом украшенная.
Ханская.
Бродит парень по лагерю, суется ко всем, бормочет невнятно, уздечкой трясет.
Степняки его отпихивают, смеются. На парня почти не глядят, только — на уздечку. Знатная вещица. За такую полную гость серебра отдать не жалко. Есть чем полюбоваться. А с парнем — всё ясно. Проспал, дурень, хозяйского коня. Не найдет — взгреют, мало не покажется. Иной пожалеет, спросит: какой конь?
— Саврасый, в «яблоках», — бубнит соня, носом шмыгая.
Отличные приметы. В степных табунах каждый десятый конь — саврасый, и каждый пятый — в «яблоках».
— Еще приметы какие? — спрашивают.
— Красивый… — бормочет парень и всхлипывает.
Вокруг смеются еще громче.
— Иди у воды поищи, — говорят ему. — Может, он пить пошел. Заодно и себе морду ополоснешь.
Парень бредет к воде. У мостков, где прежде киевские бабы стирали одежку, теперь купают коней печенеги. Много коней, сотни, а может, и тысячи. Но и в тысячном табуне любой степняк безошибочно признает своего. Дурачок с уздечкой бродит по воде, ищет. Долго бродит. Сначала — по колено в воде, потом по грудь. А потом и вовсе…
— Слышь, брат, а куда этот дурень поплыл? — без особого беспокойства спрашивает один степняк другого.
— Да коня он ищет… — отмахивается тот.
— Что, на том берегу, что ли? Эй ты! Куда поплыл, пес шелудивый? Ты! Ну-ка вернись!
Не слышит. Плывет себе. Да так ловко, совсем не по-печенежски.
— А ну вернись, сейчас стрелой достану!
Плывет. Еще быстрее. И еще чуднее. Никто из степняков так не плавает.
Оно и понятно. Это Духарев сына кролю обучил. Здешние такого стиля еще не придумали.
Стрельнуть — это правильно. Но те, что коней купают, оружие на берегу оставили. А те, кто на берегу…
— Эй, там, на берегу! Бейте, чего вылупились! Уйдет!
А пловец уже локтей на сто уплыл.
На берегу, наконец, тоже расчухали, что дело нечисто. Защелкали луки, полетели стрелы вдогонку… А пловец — ждал. Успел нырнуть.
Нырнул и пропал. Стрелки, которые считать умели, сто ударов сердца насчитали, пока черная голова пловца опять показалась над водой. Уже не в ста локтях, а в трехстах. Вдохнул раз-другой — и нырнул. А стрелы печенежские снова пропали попусту. В третий раз вынырнул — никто и стрелять не стал. Далеко.
С дюжину степняков, что коней купали, на конях же вплавь в погоню пустились. Но заметили, что не поспевают, и повернули обратно.
На берегу тем временем нашли челнок рыбацкий, брошенный, довольно неказистый, но крепкий. Погрузились, погребли. А пловец уже почти до середины реки добрался.
Будь в челноке варяги или даже обычные рыбаки, догнали бы беглеца запросто. Но печенеги с веслами не очень дружны. Да и набилось их б лодочку раза в три больше, чем надо. В общем, пока разобрались да разогнались, пловец две трети пути до противоположного берега одолел.
И тем не менее был у печенегов шанс его достать — веслом грести все ж быстрее, чем рукой…
Но тут выплыла с того берега, из камышей, малая лодья с красными щитами на бортах, и печенеги сочли за лучшее ретироваться.
В четверти стрелища от беглеца лодья затабанила, сбросила ход. На носу встали двое, с луками.
— Эй, ты! Куда плывешь? — крикнули с нее.
— К вам и плыву! — последовал ответ. Лодья малым ходом поравнялась с ним.
— Руку давай!
Пловца выдернули из воды, перекинули через борт — на гребную скамью.
— И что ты, копченый, у нас искать хочешь? — спросили пловца не очень дружелюбно. — Смерти легкой иль работы тяжелой?
— Какой я тебе копченый! — сердито бросил пловец, убирая с лица мокрые волосы. — Из Киева я!
Дышал пловец тяжело. Видно было, что устал,
— А докажешь чем? — поинтересовался один из тех, кто выловил его из воды.
— Пояс гридня надень, тогда и вопросы задавать будешь, — оборвал его пловец. — Старший у вас — кто?
— Я старший, — сказал другой воин.
— Да не ты, — с досадой произнес пловец. — Воеводит у вас кто? Или вы сами тут по камышам прячетесь?
— Мы не прячемся, — воин пристально разглядывал пловца, пытаясь определить, что за рыбку они поймали. Одет по-печенежски, но на печенега не похож. Молод с виду, а держится — как гридь из Старшей дружины. — Мы не прячемся. И не сами. Нас воевода послал: за рекой присмотреть. Сказывали: копченые на том берегу.
— Так и есть, — пловец усмехнулся и от этого стал выглядеть еще моложе. — Воевода у вас — кто?
— А тебе зачем знать?
— Затем, чтобы знать, с кем говорить буду.
— Ежели воевода Претич станет с тобой говорить.
— Еще как станет, если скажут ему, что сын воеводы Серегея к нему из Киева приплыл.
— Какого Серегея? Он же с великим князем на булгар ушел!
— Он ушел, а я остался. Скажи хлопцу своему, чтоб не баловался. Рука у него дрожит. Кто ж лук так долго внатяг держит!
— А я тебя признал! — старший на лодье расплылся в улыбке. — Ты — Артём, выряжский сотник. Эй, весла на воду! Кормчий, правь к берегу. Прости уж, сотник, что не сразу признали! В такой одежке да с этакой гривой.
— Без этой гривы мне копченые бы враз голову отрезали. А ежели одежку другую дашь — благодарен буду. Негоже к воеводе в засаленных тряпках идти.
— Дам, дам, — воин полез под скамью, достал кожаный тючок. — Тут рубаха моя и портки. Тебе, правда, великоваты будут…
— Ничего, подвяжу, — Артём стянул печенежскую куртку и собственную мокрую рубаху.
— С копченого снял, сотник? — льстиво поинтересовался парень, вытянувший Артёма из воды.
— Мамка сшила. Из шкуры отрока одного.
— Как это? — опешил парень.
— А так. Ходил всё вокруг, вопросы глупые задавал. Надоел.
— Артём! — Воевода черниговский Претич распахнул объятья. — Рад!
— А уж как я рад, воевода! — Артём коснулся щекой пахнущей дымом бороды.
— Здрав будь, хоробр! С той стороны?
— С той, — подтвердил Артём.
— И что там?
— Копченые, — лаконично ответил Артём. — В осаде Киев.
— Это мы знаем. Много ли степняков?
— Много. А с тобой сколько?
— Пять больших сотен.
— Мало! — огорчился Артём.
— Так сколько есть. Я как услыхал, что к Киеву печенеги подступили, так сразу всех своих на-конь да на лодьи — и сюда. Что в Киеве?
— Худо. Воды мало. Еды — тоже. Матушка-княгиня хочет с княжичами печенегам отдаться, чтоб копченые от Киева отошли. Говорит: придет Святослав — выкупит.
