Шейла смотрит на тебя вызывающе
— Расстегнуть?.. Попробуй…
Ты решил биться до конца; отступать поздно. Дрожащей рукой ты распахиваешь белый халат программистки Шейлы и обнаруживаешь форму офицера полиции Альфонсины; резким движением расстегиваешь золоченые пуговицы полицейского кителя Альфонсины и натыкаешься на ветровку Коринны; разъединяешь молнию ветровки и видишь петлицы Ингрид…
Оставшуюся одежду она срывает сама. Твоему взору предстают крепкие, как дыни, груди, чуть впалый живот, втянутый пупок, чуть выпуклое чрево, округлые бока обманчивой худобы, всклокоченный лобок, мощные, длинные бедра.
— По-твоему, это тоже форма? — восклицает Шейла.
В растерянности ты бормочешь:
— Нет, это нет…
— А вот и да! — выкрикивает Шейла. — Тело — это униформа! Тело — это вооруженное ополчение! Тело — это насильственное действие! Тело — это борьба за власть! Тело — это неустанная битва! Тело — это самоутверждение! Тело — это цель, а не родство! Тело значимо! Оно кричит! Вопиет! Ниспровергает! Подрывает! Совращает!
С этими словами Шейла-Альфонсина-Гертруда бросается на тебя и скидывает твою тюремную робу. Ваши голые тела переплетаются под металлическими блоками электронной памяти.
Что с тобой, Читатель? Ты не сопротивляешься? Не убегаешь? Ах, тебя это устраивает… Ах, ты тоже не прочь… Да, ты полновластный герой книги, но дает ли это право уестествлять все женские персонажи? Прямо вот так, с бухты-барахты… Мало тебе романа с Людмилой, чтобы придать всей фабуле теплоту и прелесть амурной истории? Зачем, скажи на милость, связываться еще с сестрой (или с той, которую ты принимаешь за сестру) — с пресловутой Лотарией-Коринной-Шейлой? Если разобраться, тебя к ней вовсе и не тянуло… Тебе, естественно, хочется наверстать упущенное, ведь на протяжении нескольких глав ты послушно следовал ходу событий. Но не таким же способом! А может, и в этом случае ты поступаешь против своей воли? Ты прекрасно знаешь, что эта девица все пропускает через голову. Свои замыслы она осуществляет невзирая ни на какие последствия… Это не больше чем идейная блажь… С чего вдруг ты клюнул на ее доводы? Будь начеку. Читатель, здесь все сплошная химера…
Вспышки и щелканье фотоаппарата пожирают белизну ваших судорожно снующих друг на друге нагих тел.
— Капитан Александра, опять ты разлеглась под арестантом в чем мать родила! — возвещает невидимый фотограф. — Эти моментальные фото пополнят твое личное дело… — И насмешливый голос удаляется. Альфонсина-Шейла-Александра встает и прикрывается.
— Ни на минуту нет покоя, — раздраженно фыркает она. — В работе на две враждебные разведки есть одна загвоздка: и тут и там тебя все время шантажируют.
Ты тоже приподнимаешься. И видишь, что запутался в распечатанной ленте. Начало романа изогнулось на полу, как игривая кошка. На сей раз твой собственный сюжет прерывается на самом захватывающем месте. Быть может, теперь ты все-таки сумеешь дочитать твои неистощимые романы…
Александра-Шейла-Коринна отрешенно нажимает на кнопки блоков памяти. Она снова превратилась в прилежную программистку, целиком поглощенную своим делом.
— Что-то барахлит, — бормочет она. — Все уже должно быть распечатано… Ерунда какая-то…
Ты и без того догадался. У Гертруды-Альфонсины выдался сегодня беспокойный денек, вот и нажала не на ту кнопку.
.. Ерунда какая-то…
Ты и без того догадался. У Гертруды-Альфонсины выдался сегодня беспокойный денек, вот и нажала не на ту кнопку. Стройные ряды слов, составлявшие текст Калисто Бандеры, были заложены в электронную память, чтобы явиться на свет в любую секунду. Но после мгновенного размыкания цепи они разладились. Теперь разноцветные проводки перемалывают мельчайшие крупицы раздробленных слов: на-на-на, то-то-то, от-от-от, что-что-что, выстроенных в колонки сообразно своей частоте. Книгу уже не узнать. Она раскрошилась, сгладилась, подобно песчаной дюне, развеянной ветром.
Вкруг зияющей ямы
Когда поднимаются стервятники, значит, ночь на исходе. Так говаривал мой отец. И я слышал, как хлопают в темном небе тяжелые крылья; видел, как их тени застилают зеленые звезды. Они летели грузно; поначалу никак не могли оторваться от земли, от смутных очертаний кустарника, словно только в полете перья убеждались, что они перья, а не колючие листья. Но вот стервятники унеслись прочь; и снова появились звезды, теперь уже дымчатые. Небо подернулось зеленоватой пеленой. Светало. Я скакал по пустынной дороге в сторону деревни Окедаль.
— Начо, — сказал мне отец, — когда я умру, возьмешь мою лошадь, мой карабин, провизии на три дня и поскачешь вдоль высохшего русла до горы Сан-Иренео, пока не увидишь дым над крышами Окедаля.
— Окедаля? — переспросил я. — А что там, в Окедале? Кого мне нужно найти?
Голос отца звучал все слабее: говорил он медленно; по лицу разливалась бледная синева.
— Я должен открыть тебе тайну, которую хранил долгие годы… Это длинная история…
Отец был при последнем издыхании. Он страсть как любил вдаваться в подробности, до мелочей обсказывать всю предысторию, и я боялся, что он так и не дойдет до главного.
— Скорее, отец. Назови имя человека, которого я должен отыскать в Окедале…
— Это твоя мать… Ты не знаешь ее… Она живет в Окедале… Твоя мать ни разу не видела тебя, с тех пор как ты появился на свет…
Я ждал, что перед смертью он заговорит со мной о матери. Это был его долг. Все свое детство и отрочество я не представлял себе, как она выглядит. Я даже не знал имени, родившей меня женщины и не догадывался, почему отец оторвал меня от материнской груди и обрек на жизнь, полную тревог и скитаний.
— Кто она? Как ее имя?
Одно время я без устали расспрашивал его о матери. И отец много рассказывал. Но все это были сплошные выдумки, одна чище другой. Он представлял ее то несчастной нищенкой, то богатой иностранкой, разъезжавшей в красном автомобиле; то монашкой-затворницей, то наездницей-циркачкой; она то умирала при родах, то пропадала без вести после землетрясения. В конце концов я решил не задавать больше вопросов и дождаться, когда он сам обо всем расскажет. Едва мне исполнилось шестнадцать лет, как отца сразила желтая лихорадка.
— Я расскажу обо всем по порядку, — задыхаясь, проговорил отец. — Когда доберешься до Окедаля и скажешь: «Меня зовут Начо. Я — сын дона Анастасио Саморы», тебе придется выслушать много всякой всячины — и небылиц, и сплетен, и оговоров. Так вот, знай…
— Имя, имя моей матери, скорее!
— Сейчас. Пришло время тебе узнать…
Но время так и не пришло. Сбивчивая речь отца заплутала в бесконечных предисловиях, сменилась непрерывным хрипом и угасла навсегда. Юноша, скакавший теперь в темноте по крутому подъему на гору Сан-Иренео, по-прежнему не ведал, с какими истоками ему предстояло слиться.
Мой путь пролегал по дороге вдоль высохшего русла горной реки. Подо мной раскинулось глубокое ущелье. Закат, нависший над призрачными верхушками деревьев, не просто предвещал новый день. Этот день как бы предшествовал всем остальным дням. Он знаменовал меня, когда каждый день еще был нов, словно тот, изначальный день, когда люди поняли, что такое день.
Он знаменовал меня, когда каждый день еще был нов, словно тот, изначальный день, когда люди поняли, что такое день.
Светало. Вскоре, развиднелось настолько, что показался противный берег реки. Вдоль берега вилась дорога; по ней, вровень со мной, ехал всадник. Через плечо у него было перекинуто длинноствольное ружье.
