Палин справился у радиохимиков об активности теплоносителя. «Минус шестая степень.»
Для начала неплохо… Звонок от химиков: фильтры байпасной очистки успели уже «поднабраться»… Триста миллирентген в час вплотную от корпуса… Уровнемеры еще не работают. Переносным малогабаритным радиометром по нарастанию гамма?активности измеряют уровень в фильтрах…
Позвонил в машзал. Старший машинист турбины Палину:
— Гидроудары… Свакуумировались… Резко подсело давление в деаэраторах… Поломок нет… Слава богу!.. Вовремя «шлепнулась» аварийная защита реактора… Видимых аварийных течей нет…
Звонок от радиохимиков:
— Активность дренажных вод в приямках — минус одиннадцатая…
«Активность питьевой воды… — подумал Палин.
— Добро…»
Палиным владело полное и сосредоточенное спокойствие. Начало многообещающее. Ухо надо держать востро. Черная труба над морем «молчит». Оттуда только что звонили. Он обеспечил непрерывное дежурство дозиметриста…
Звонок от Алимова:
— Приехал Торбин. В пятнадцать ноль?ноль быть на заседании пускового штаба…
Закрутилось… Еще раз перебрал в памяти готовность oтдела радиационной безопасности к пуску.
Санпропускники переполнены… Тысяча шкафчиков. Мало. Выставили еще тысячу в коридорах деаэраторной этажерки… Проектировщики «махнули». Не учли, что идет монтаж второго блока, плюс командированные монтажники, представители науки, непредвиденное… Составленa картограмма радиационно опасных мест. Пока в первом приближении… Организованы саншлюзы… Хорошо поработали фотометристы, индивидуальные фото- и оптические дозиметры заведены на каждого и находятся и ячейках… Проверены от искусственного источника все датчики контроля нейтронного и гамма?излучений. Сигнал проходит отлично… Проверка всех вакуумных систем аэрозольного и газового контроля окончена. Нормально…
Звонок от Пряхина. Начальник реакторного цеха. Старый кадр. Ветеран бомбовых аппаратов. Голос пропитой.
— Владим Иваныч, привет! Через час допускаемся на главные циркуляционные насосы. Замена выемных частей. Обеспечь допуск. Зайдут мои хлопцы…
— Все сделаем… — ответил Палин и подумал: «Началось…»
Вошел заместитель Палина Федосов. Крупный, сбитый. В движениях скован. Кажется, что принужденно сутуловат. Мятое, очень крупное скуластое лицо боксера.
Расплюснутое переносье. Говорит, что это от природы. Боксом никогда не занимался. В черных глазах страдание. Болят суставы рук и ног. Голос от боли тихий, скрипучий. Старый кадр. Ветеран бомбовых аппаратов. Врачи ничем не могут помочь. Лечится у какой?то знахарки… За ним вошел Абдулхаков. Старший дозиметрист по дневной смене. Веселый, подвижный, весь очень плоский. Лицо по?восточному широкое, очень сухое. Кажется, на блестящих скулах вот?вот лопнет кожа. Большеротая щербатая улыбка предваряет почти любую фразу. Сейчас тоже улыбается. Говорит:
— Допускаем в боксы главных циркнасосов, Владимир Иванович… Ремонтников и реакторный цех. Наряд на открытие работ есть. Дозиметрический допуск я оформил… — Голос гортанный, с легкой хрипотцой. Глаза весело искрятся.
Палин встал.
— Первый допуск проведем вместе.
Пошли. Федосов торопился за ними, прихрамывая. Глыба. Во всем теле какая?то заформованность, твердость. Кажется, изваян из камня. Идет быстро, но тяжко.
Толстые защитные чугунные двери в боксы насосов открыты. Пышет жаром. Запах духоты, разогретой эпоксидной краски и еще чего?то, кажется, высыхающей изоляции. Монтировали сырую. Валялась под дождем…
В боксах мощная вытяжка. Сильно тянет в проемы дверей холодный воздух из коридора. У двери активность десять миллирентген…
Федосов одновременно с Палиным вошел в бокс. За ними Абдулхаков. По телу шибануло горячим воздухом. Терпеть можно.
— Хорошее тепло… Пропаришь кости… — сказал Абдулхаков Федосову и дружески похлопал его по мощному плечу.
— Да… — сказал Федосов, вяло улыбнувшись. — Парил уже не раз… Без толку…
Замерили активность. По гамма — полнормы. Прокачали воздух. Аэрозолей нет. Пока…
— Респираторы «Лепесток?двести» все равно обязательны, — сказал Палин Абдулхакову.
Слышно журчание дренируемой воды. Удовлетворенно отметил: «Стало быть, задвижки на всасывающей линии и напоре насоса уже закрыты. Быстро. Старая школа… У порога саншлюз — противень с мешковиной, смоченной в контакте Петрова (дезактивирующая смесь керосина и кислот)… Все нормально…»
— Допускайте.
Быстро. Старая школа… У порога саншлюз — противень с мешковиной, смоченной в контакте Петрова (дезактивирующая смесь керосина и кислот)… Все нормально…»
— Допускайте. И непрерывный контроль по ходу работ. Обстановка после разуплотнения резко изменится… Отклонения докладывать мне. А сейчас, за исключением допускающего, сбор всего личного состава службы в помещении щита дозиметрии…
Палин отметил в себе новое состояние, владевшее им не отвлеченно, само по себе, но в приложении к делу. Раньше было иначе. Он работал как заведенный. Больше автоматизма. Формальной стороны долга, что ли… Отметил жадность, придирчивость к деталям своей профессии, обретшей вдруг для него неожиданный социальный смысл. И постоянную мысль о возможных последствиях.
Наблюдая, как один за другим входят дозиметристы, думал, что ветеранов его стажа на станции мало. Четверо. Двадцать человек, правда, с атомных подводных лодок. Демобилизованные матросы. Народ молодой, но четкий. Остальные новички. Стажировались на действующих АЭС. Но еще зелены. Обкатаются…
Он безжалостно подавил в себе едва проклюнувшееся сомнение. Снова сомнение… Привычная обстановка радиационного опасного объекта настраивала на старый, чисто исполнительский лад. Саднило раздражение…
«Устал… Устал… Наверное, устал…» — подумал он. Несколько отрешенно, будто размышляя вслух, произнес:
— Товарищи дозиметристы! Пуск состоялся. Первый блин комом. Как всегда. Но авария — это первейшая и самая главная проверка нашему отделу. Нашей готовности. Я хочу, чтобы вы поняли главное, что есть наше призвание. И оговоренное инструкцией, и общечеловеческое. Мы с вами призваны не допускать переоблучения, а где возможно, и облучения вообще. Я прошу вас запомнить это. Я хочу еще сказать, что дозиметрист — это око, недремлющее око Природы, открывшей человеку свои опасные тайны. Проникнитесь, я прошу вас, этим чувством. Это с самого начала очень важно…
Он видел по лицам подчиненных, что доходит, что его слова приняты и что он им, ну, приятен, что ли… Слитность с ними ощутил. Раздражение как?то сникло, и он легче вздохнул.
— Вас ждут везде. И вместе с тем помните — ухарство свойственно человеку. Молодому особенно. И известная застенчивость в проявлении осторожности. И здесь вы ответственны вдвойне. И на вас тайная надежда: «Не проглядите». И тайный же упрек вам, если переоблучение состоится. И тут уж, конечно, упрек будет не только тайный, но и явный. Ко всему, о чем говорено было нами раньше, я хотел добавить это… Вы свободны, товарищи.
Все стали расходиться по своим рабочим местам.
Вошел начальник реакторного цеха Пряхин. Лицом здорово схож с Львом Толстым: лоб, кустистые брови, в глубоких провалах глазниц небольшие серые глазки, длинный широкий нос. Может, лицо чуть пошире и массивней подбородок. Он в лавсановом, в свежих пятнах ржавчины и краски, комбинезоне, в белом чепце. Шея мощная, короткая и кажется несколько сдвинутой к груди. Голова наклонена вперед. От него всегда несет легким запахом спирта. Лицо вечно озабоченно, даже вне работы.
