Спортсменка опять отрицательно покачала головой.
— А тогда не возьмешь ли ты все это у меня в подарок, боярыня?
Юля немного подумала, потом молча протянула ему свою руку.
Боярин Батов перехвалил перстень поудобнее и нанизал его на средний палец. Лучница поднесла подарок к глазам, посмотрела, как солнце играет на острых гранях.
— Скажи, боярин Варлам, — тихо спросила она, — а как у вас девушка благодарит парня, если очень рада его подарку?
— Ну, «благодарствую» говорит, — ответил боярин.
— А если очень-очень рада?
— Значит, угодил я тебе, боярыня? — некоторое время гость ждал ответа, потом смущенно закрутился под пристальным взглядом девушки.
— Ты знаешь, Варлам, — неожиданно вспомнила она. — Я из этого дома перебраться решила. Тесно тут всем вместе. Буду теперь вон в том, крайнем доме обитать. Пока одна.
— Не тоскливо одной станет?
— Тоскливо, — согласно кивнула Юля. — А твоя усадьба, говоришь, тут недалеко?
— За час проскакать можно, — кивнул боярин.
— Это хорошо, — кивнула спортсменка, глядя ему в глаза.
— А это… — опять засмущался сын Евдокима Батова. — Помню, девица у вас пропала в прошлый мой приезд. Она как, не нашлась?
— Инга? — Юля вздохнула. — Нет, никаких следов. Как сквозь землю провалилась.
— И ты тоже не смогла найти? Ты же ведунья?
— Я? — удивилась Юля.
— Ну да. Ты же сама мне будущее предсказывала. И про ляхов.
— Черт! — встрепенулась спортсменка. — А ведь точно! Картышев!
Громко зовя Игоря, она выбежала со двора, добежала до стекловарни. Бывший танкист хмуро работал там, выдувая на конце длинной трубки прозрачные зеленоватые шары:
— Картышев, тут мне вещь толковую сказали, про Ингу.
— И что? — поинтересовался тот.
— Ты помнишь этого, детину, с Невы?
— Никиту Хомяка?
— Ну да, — кивнула Юля. — Ты помнишь, как он сюда примчался, потому что жена его предсказала войну, нападение на Гдов и поход рыцарей по Луге? Она ведь угадала, точно? Значит, может предсказывать! Так почему у нее про Ингу не спросить? Что мы теряем?
— Юра, — окликнул помощника Картышев, — прими стекло.
Симоненко большим ножом подрезал шар у трубки, зацепил клещами, быстро полосонул крест-накрест и стал разворачивать получившийся лист на смоченный водой верстак, а Игорь, вытирая руки, озабочено пошел на улицу.
— Костя, Росин! — он направился в сторону бумажной мельницы. — Ты мне нужен.
Девушка вернулась во двор.
— Ну как, боярыня? — поинтересовался гость.
— Я думаю, мужики сегодня или завтра съездят в одно место, постараются решить.
— Я тогда заеду еще раз на третий день, узнаю, как сложилось?
— Приезжай, — кивнула Юля.
— Хорошо, — боярин направился к коню, затянул подпругу, поднялся в седло. — Прощевай, боярыня.
— Варлам! — не удержалась девушка.
— Да, боярыня? — остановил коня тот.
— Я, наверное, сегодня перееду…
— Тогда с новосельем тебя, боярыня.
— Спасибо… — кивнула спортсменка.
Боярин Варлам Батов пустил коня в галоп. Юля проводила его взглядом и разочарованно покачала головой:
— Не приедет, — она вздохнула и с сомнением добавила: — Импотент…
* * *
Никита взял кадушку с похожей на содержимое выгребной ямы баландой и понес ее в соседний дом — свиньям. Смотреть на тошнотворное месиво он не мог даже краем глаза: там плавали какие-то рыбные ошметки, распаренная крупа, полупереваренные брюква, репа, морковь, склизкие соленые грибы и еще какая-то мерзость — но хрюшки ели это с таким удовольствием, что едва не нахваливали человеческим голосом. Как-то, в приступе самостоятельности, он попытался сварить им нормальный суп — жрать не стали.
Он вылил баланду в корыто, нервно передернул плечами, увидев, как розовобокое зверье с радостным повизгиванием накинулось на еду, отвернулся. Потрогал печь — теплая. Стараясь не думать о том, почему так происходит, он вернулся в свою избу, уселся перед окном и принялся законопачивать влажным болотным мхом щели между стеклянной рамой и стенами.
Все рамы и все стекла, которые оставались на автомобилях, провалившихся в шестнадцатый век вместе с людьми, он уже поснимал. Часть спрятал в лесном схроне на случай, если при очередном набеге не успеет снять эти, а четыре рамы со сдвижными стеклами, со своего собственного «Доджа», поставил в окна дома вместо той рыбьей кожи, что была натянута здесь раньше. Теперь изба имела двойные стекла, и тепло держала куда как лучше, нежели раньше. Вот только щели имело смысл забить, чтобы не поддувало.
Хомяк вспомнил все те страсти, которые в школе слышал про ужасы старинного крестьянского быта, и усмехнулся. Помнится, училка рассказывала, что топящиеся по-черному печи дымили в дом, чад разъедал глаза, люди спали по полатям под потолком, спасаясь от угарного газа, и жили с открытыми дверьми, чтобы не задохнуться.
На самом деле, все оказалось иначе: печь топили один раз, днем, пока в доме никого нет — все на работах. К вечеру дом проветривался, в нем устаивался свежий и чистый уличный воздух, который быстро нагревался. Вот и все. Массивная печь держала тепло долго — до трех суток, и если ее ежедневно подтапливать, то никаких проблем не доставляла. И чада никакого он не чувствовал, и спал в нормальной постели, сколоченной из досок, закрытых набитым сеном матрасом.
Правда, у себя, в Кельмимаа, он нормальный дымоход все-таки выложил. Но лишь потому, что любил иногда у огня открытого посидеть — и о работе в это время не думать.
Правда, у себя, в Кельмимаа, он нормальный дымоход все-таки выложил. Но лишь потому, что любил иногда у огня открытого посидеть — и о работе в это время не думать. Позади громыхнула посуда — Никита вздрогнул, но не обернулся, и вообще сделал вид, что ничего не заметил. Просто вспомнил о том, как давно не ел банальной яичницы или просто вареных яиц. В доставшийся ему деревне из скотины имелись только свиньи — кур хозяева почему-то не держали. Соскучившись по банальным яйцам, он хотел выменять несколько хохлушек в соседней деревне, у Ижоры — но после того, как он покаялся тамошнему священнику в общении с нежитью, а потом пошел забирать скотину и не вернулся… С тех пор все местные жители, увидев его, шарахались в стороны, перепугано крестились, и если до сих пор не предали огню — то только потому что боясь сами замараться в нечисти.
Теперь яйца и яичница стали для него навязчивой идеей — но раздобыть в невской глуши нескольких кур и петушка было негде. Яичница-глазунья: разлившаяся по сковородке белизна, над которой проступают ярко-желтые дрожащие шарики, да еще пара ломтиков прячущегося внизу бекона…
— А-а, — упрямо тряхнул он головой. Сказал бы ему кто-нибудь раньше, что основной проблемой для провалившегося в шестнадцатый век человека станет яичница — ведь в лицо бы рассмеялся!
На столе уже возвышался, наполняя избу ароматным дымком, глиняный горшочек, рядом с которым лежала деревянная ложка. Никита сел за стол, с интересом зачерпнул. В густом белом соусе обнаружились тонкие рыбные листики — похоже, нарезанные из спины судака — в которые были завернуты перемешанные с луком соленые грибы.
— М-м, вкуснотища-то какая! — ни к кому не обращаясь, похвалил он.
Поев рыбки и запив угощение водой из стоящей у двери бадейки, Никита подпоясался, сунул за пояс топор, вышел на улицу и, опрокинув стоящие у стены сани, поволок их за собой. Позволил себе немного баловства: сел сверху и скатился вниз с холма, а потом впрягся в веревку и направился вверх по реке.
