Мы ждали – вот оно… трра-ах… и затем грибообразное облако!
Наш иван был насмерть перепуган: снаряд 155-миллиметрового калибра – не пасхальное яйцо. Он схватил свой китель и исчез в укрытии, подняв столб пыли. Возницы тронули лошадей и галопом поскакали прочь. Мы застали их в пункте 325. Одна из лошадей ходила по кругу без кучера, и мы почувствовали себя лучше.
Это было забавно, отец. Это нас ободрило, и я подумал о твоих рассказах о Березине. Разве ты сам не делал такого же рода вещи? Ты лежал в ожидании и смеялся. «Смотри, сейчас они попрыгают!» – говорил ты. Мать всегда сердилась по этому поводу: «Какое же вы зловредное племя, мужчины!» Но я знаю, что ты при этом чувствовал.
Утром я лежал в своей норе с небольшой температурой. Я мечтал о спокойном сне под материнской защитой; о сне, в котором я мог бы позволить уйти всему, что меня так напрягает – как это постоянное существование в ожидании вызова. О сне, после которого я мог бы проснуться улыбающимся, о сне, который не был бы одним длинным беспокойным сном. Как всегда бывает, часов с четырех, земля начинает осыпаться, проникая через соломенный настил крыши землянки: иногда она падает достаточно обильно, так, будто стропила дрожат сами по себе. Временами я думал, не перевернуться ли и не лечь головой к выходу, где, вероятно, было больше места, на самый крайний случай. Но мне, скованному лихорадкой, слишком уж все безразлично. Я только еще сильнее сжался. В восемь часов было десять попаданий вокруг нашей маленькой группы блиндажей. Балки и слой земли над моим входом – в трещинах, мотоцикл, стоявший там, теперь бесполезен, и его обломок пробил ящик с продовольствием, засыпав содержимое опилками.
В течение послеобеденного времени обе стороны активизировали действия в воздухе. Со всех направлений огромные «ястребы» устремлялись в центр сражения, а истребители кружили вокруг них. В течение получаса мы наблюдали атаки и преследования, происходившие на трех различных уровнях. Звено пикирующих бомбардировщиков совершало пике совсем близко от эскадрильи русских истребителей: они храбро бросались вниз, самолет за самолетом. Высоко над головой снаряды зениток неслись в поисках своих жертв, в то время как внизу под ними истребители неотступно преследовали объятые пламенем бомбардировщики. Кажется, будто общие усилия армий и воздушных сил постепенно сосредоточиваются на этом грязном маленьком куске земли.
Это продолжалось до глубокой ночи. На севере гряды облаков, как обычно, были в огне; впереди нас поле боя опоясано вспышками, вырывающимися из орудийных стволов, а земля гудела от взрывов. Надо всем этим нависало небо с холодными мерцающими звездами. Иногда можно поверить, что жизнь в этой зоне прекратится. И все же она продолжается в тысяче человеческих существ, дрожащих, настороженных, надеющихся остаться в живых.
Вчера в четыре часа неприятель вновь открыл ураганный огонь. Но наши пикирующие бомбардировщики не заставили себя долго ждать и атаковали его. Мы атаковали с некоторым успехом на своем участке, несмотря на упорное сопротивление. Батарея была в действии всю ночь. Этим утром к нам подключились реактивщики. Хоземанн шел со своим котелком за кофе, когда это началось. Он остановился как вкопанный. «Иисусе, – сказал он, – открылась клетка льва!» Это и впрямь дьявольский, ужасный рев, когда вверх взлетают ракеты.
Фландерс вернулся из отпуска вчера. Он сказал (а он говорил для всех, кто уходит в отпуск): «Девятнадцать месяцев – долгий период, хотя я знаю, что некоторым людям приходится ждать еще дольше. Я чувствовал большую робость, когда шел по городу, без преувеличения. Уже отвыкаешь от этого. Там большие каменные здания, и широкие улицы, и сады, и парки. Это все так нереально, как будто уже не принадлежишь к этому миру. Потом добираешься до своего дома… полагая, что он все еще на своем месте! Диван, на котором можно вытянуться с книгой, настольная лампа, радио… и никакой стрельбы, совсем никакой…»
Ночь. Я лежу в своем убежище с температурой и пишу между приступами кашля. Снаружи – движение – шаги – оклик: «Привет, все еще тут?»
Появляется Эду. Он вернулся с передовой с запекшейся грязью, заросший жесткой щетинистой бородой. Он вытягивается поперек моих ног и говорит: «Приятель, что мы пережили! Блиндаж разрушен. Одним снарядом семидесятого калибра. Нас чуть совсем не завалило, но все целы. Пять раз иван собирался идти в атаку, пять раз была артподготовка, и пять раз его пехота не двигалась с места. Место практически открытое. Приходилось окапывать пулеметы. У тебя не найдется выпить?»
Глава 9
НА ПРЕЖНЕМ ОГНЕВОМ РУБЕЖЕ
Осенью 1942 года на юге уже возникли предпосылки катастрофы. Армия фон Клейста предприняла новую неудачную попытку прорваться на Кавказ из Моздока, оставляя группу армий «Центр» с неприкрытым флангом на протяжении тысячи километров. Тем временем битва за Сталинград, который первоначально рассматривался в качестве легкой добычи, продолжала отвлекать немецкие резервы. Однако в центральном секторе летнее наступление русских сдерживалось, и в сентябре подразделение Пабста вновь оказалось на прежнем рубеже.
Мы разговаривали о том, хорошо ли иметь какую-нибудь внутреннюю опору, когда испытываешь на себе ураганный огонь. Одно, что мы установили, это то, что атеистам приходится при этом труднее, потому что бывают моменты, когда внутренняя сила сопротивления в каждом иссякает. В такого рода ситуациях хорошо, когда у человека находится еще другая сила, которая его поддерживает. Вот почему не следует отнимать у религиозного человека его веру. По этой же причине молодые люди не всегда самые надежные, хотя ничего нельзя сказать заранее. Уже доказано, что нельзя по-настоящему судить о человеке, если не видел его под обстрелом. Есть люди, которые становятся почти веселыми, у них обостряется чувство юмора в почти критических ситуациях. Эти люди – «соль земли».
Несмотря на вашу сдержанность, читая ваши письма, я замечаю в них скрытую озабоченность. Каково собственно мое отношение к смерти? Люди стараются избегать обсуждения таких вопросов. Смерть всегда тут как тут, здесь ее присутствие настолько явно, что проглядеть ее невозможно. По этой причине мы уже давно определили к ней свое отношение. Некоторые люди панически боятся смерти, лелеют надежду, что она обойдет их стороной. Поэтому их раздирают надежда и страх. Они бледнеют перед лицом опасности.
Большинство просто об этом не думает. Они выбрасывают ее из головы. Все будет нормально, думают они; и идут на риск, не избегая опасности сверх того, что предписывает им выполнение долга.
Смерть в бою – неестественная смерть. Это верно, что противоположная теория является фундаментом учения Квинтона. Квинтон был в этом не прав. Отдать свою жизнь во имя своей страны, умереть так, что человечество будет продолжать жить в сознании народа, – это не единственное для нас призвание. Что имеет значение, так это то, чтобы готовность умереть не утратилась, потому что та нация, где люди забыли о смерти, обречена на упадок.
Но верно также и то, что у каждого из нас все равно много надежд, устремлений и желаний; много того, что находится за пределами внезапной смерти. Мы вынашиваем в себе неродившиеся произведения, которые еще предстоит создать. Это как раз в эти годы, когда все наши таланты, за исключением военного, лежат мертвым грузом, когда нам еще так многое хочется сделать. Завершить дело своей жизни – еще одна обязанность, и не самая маленькая, из тех, которые человек должен выполнить для своей страны.
