— И земная слава?
— Ах, как вы злопамятны! Черт с ней, с земной славой. Хотя я от нее не намерен отказываться. Знаете, куда я пойду первым делом? К академику Чхеидзе. Три года он терпел мою лабораторию. А ведь я сам от него ушел. Озлился и ушел. Я приду к нему нему и скажу: по справедливости вы должны стать моим соавтором.
— А ваш приемник? — спросила она. — Вы его покажете Чхеидзе?
— Я его покажу вам. Вы будете первая, кто его увидит в работе. И тогда вы мне поверите.
Когда Суслин провожал Леру к лестничной площадке, шагая с преувеличенной осторожностью сердечника, он остановился у телефона-автомата и строго спросил:
— Вы двухкопеечные монеты принесли? Мне их много надо. Штук пять.
Лера высыпала ему на ладонь кучку монеток, и он быстро сжал пальцы, словно поймал муку.
— Погодите, вы же главного не знаете. — сказал он вдруг. — Мой приемник работает. Всегда работает. Пока я был здесь, он тоже работал. Не верите? И он настроен на биоволны моего мозга. Их можно определять, как отпечатки пальцев. — Вы придете. когда меня будут выписывать?
— Обязательно.
— Это очень важно. Будет нелепо, если я на обратном пути попаду под машину. Понимаете?
— Нет.
— Неужели не поняли? Мой приемник соединен с металлическим сейфом, в котором хранятся все мои работы, все расчеты — все. Если мой мозг прекращает посылать биоволны, включается цепь, это элементарно, — и в ящике все сгорает. Я бы умер, и не осталось бы ни строчки. Только об этом никому ни слова. Я вам доверяю.
И он почти игриво погрозил ей пальцем.
Ну и чудак, бормотала про себя Лера, спускаясь по лестнице, какой нелепый чудак!
— Девушка, — остановил ее гулкий бас. Это вы навешали Суслина?
— Да, — сказала Лера
— Где же вы раньше были?
— Я только два дня назад узнала, что он здесь.
Врач схватил ее за руку.
— Поймите меня правильно, — ворковал он, не без удовольствия разминая в руках пальцы Леры. — Суслин — моя гордость. Восемь минут клинической смерти.
— А он мне ничего не сказал…
— Он и сам этого не знает. Когда-нибудь потом, когда он будет вне опасности, мы порадуемся вместе. Восемь минут — и никаких последствий!
Этот разговор тут же вылетел из памяти. Чему, впрочем, было вполне прозаическое объяснение. Лерин взгляд упал на стенные круглые часы. А часы показывали половину восьмого. Дома голодный Олег и Мишка, которые не представляют, куда девалась их жена н мать.
Дома голодный Олег и Мишка, которые не представляют, куда девалась их жена н мать. А ведь она должна еще купить чего-нибудь на ужин.
Навестить Суслина еще раз Лера не собралась, но обещание, встретить его при выписке выполнила. Даже успела купить букет сирени, чем привела Суслина в полную растерянность, потому что он совершенно не представлял, что положено делать с букетом.
В такси Суслин сказал:
— Сейчас покажу вам свою установку, вы будете первым человеком.
И уколол Леру настороженным взглядом.
«Какая я дура! — Гулкий бас доктора зазвучал в ушах. — Ведь Суслин был восемь минут мертв. И если железный ящик не плод его тщеславного воображения — все сгорело!»
У двери Сергей Семенович сунул ей в руку ключ, сказав:
— Мне вредно волноваться.
Дверь отворилась. Не раздеваясь, Суслин бросился в комнату (помесь неустроенного холостяцкого логова и лаборатории), опрокинул стул, откинул локтями руки Леры, старавшейся его удержать или поддержать, и ринулся к приборам, громоздившимся на длинном, во всю стену, столе. Он долго возился с задвижками и запорами черного ящика, из которого, подобно разноцветным червякам, лезли во все стороны провода. Время ощутимо замедлило ход, и Лере казалось, что он уже никогда не сможет этот ящик открыть — и лучше бы, чтобы не смог, потому что она понимала: если Суслин не сумасшедший, в ящике ничего нет.
Тонкие пальцы Суслина замерли над сейфом. Они дрожали.
— Может, вы, а?
Тут же поморщился, охваченный негодованием к собственной слабости, и рванул крышку.
Лере не было видно, что там, внутри. Она шагнула, чтобы заглянуть Суслину через плечо, но он уже запустил обе руки в ящик и, вытащив пригоршню черного пепла, с каким-то мрачным торжеством обернулся к ней.
— Ну вот, — сказал он, протягивая вперед руки и держа пепел бережно, словно птенца. — Вы же видите!
— Может, что-нибудь осталось? — сказала Лера.
— Осталось! Температура восемьсот градусов! Осталось… Ничего не осталось. И не могло остаться. Вы вот не знаете, а я почти восемь минут был на том свете. Меня реаниматоры зачем-то вытащили, до сих пор гордятся, а скрывают, берегут мои нервы. Мне санитарка рассказала. Что же, вы полагаете, восьми минут было мало, чтобы принять сигнал?
— Так вы знали?
Лера открыла сумочку. Куда же она сунула валидол? Ведь специально клала валидол…
— Иначе бы не просил вас со мной поехать. Обошелся бы. Знал и трясся.
— Успокойтесь, — сказала Лера. Вот он. этот проклятый валидол. Теперь надо заставить его принять таблетку. — Мы все восстановим.
— Восстановим, восстановим… разве в этом суть? Чем, вы думаете, я занимался последние две недели в больнице? Всех знакомых обзвонил, засадил за расчеты.
Он метнулся к своей сумке, рванул молнию так, что она чуть не вылетела из швов. Пепел кружился по всей комнате, словно после большого пожара. Лера сказала, протягивая ему таблетку:
— Вот валидол, обязательно надо…
— Спасибо, — сказал он, роясь в сумке, повернул к ней голову, приоткрыл рот, чтобы она положила туда таблетку. — Вот!
В его руке трепетала пачка исписанных листков.
— Разумеется, многое можно восстановить. И восстановлено.
— Вы не грызите таблетку, пускай лежит под языком.
— Не учите.
— Не учите. Я же сердечник.
— Я буду вам помогать, если надо…
— Нет, она ни черта не поняла! — Суслин смотрел на Леру с искренним изумлением. — Ни черта!
— Успокойтесь, Сергей Семенович…
— Ведь установка сработала! Понимаете, сработала. Она приняла волны за пять километров! Вы представляете, какая физиономия будет у вашего любимого Траубе, когда он узнает, что я принимаю за пять километров!
Кому это нужно?
— И кому это нужно? — спросил вежливо Николай, держа в широких ладонях зажженную спичку, чтобы я могла прикурить.
С Волги тянуло свежестью, из-за леса выполз, в ожерельях огней, пароход. С него доносилась музыка, одинокая пара танцоров нежно покачивалась под тентом на корме.
— В первую очередь науке, — ответила я. Ответ был глуп, но лучшего я не придумала. Ничего не нужно просто науке. Наука — это один из способов нашего общения с миром, наравне с поэзией. Следовательно… Но эту мысль я развивать не стала. Николаю приятен был сам факт беседы со мной, ученой женщиной из Москвы. Из клуба шли соседи, только что кончилось кино. Проходя мимо нашей лавочки, они присматривались, некоторые здоровались с нами. Вот это было Николаю приятно.
— Науке, разумеется, нужно, — сказал Николай.
«Любопытно», — подумала я. Когда-то я прожила в этой деревне три года, ходила здесь в школу и была немного влюблена в Николая, он был старше меня лет на десять, уже вернулся из армии и работал шофером. Прошло двадцать лет, и я стала совсем взрослой, вернулась на неделю к себе в деревню, потому что некуда больше было сбежать из Москвы, и оказалось, что Николай куда моложе меня. И не только потому, что он почти не изменился, даже не женился. Главное — он с первых минут, как я вошла в дом к бабе Глаше, признал мое старшинство. А я приняла это признание как должное.
