— Эй, голытьба, дорогу боярскому сыну! — это помчались вперед, расчищать проезд, подворники. Следом тронулась и повозка. Нислав поначалу пытался осматривать деревянную Москву через щели между занавесками и рамой, но вскоре занятие это бросил: не разобрать ничего. Занавеси отдернуть Толбузин не позволил: не по чину. Нечего, ако немцы пучеглазые, разинув рот, во все стороны таращиться.
Так и приехали к царскому крыльцу, словно с завязанными глазами. Лестница в два пролета, укрытая матерчатым навесом, вела сразу на второй этаж, и перед каждым пролетом стояли яркие, как на картинках стрельцы: в красных тегиляях до пят и картузах, отороченных каракулем, с буденовскими перехлестами-застежками на груди и высокими бердышами в руках. Видать, любил государь свою новую, созданную им самим, гвардию, и гордился ею. Перед нижними ступеньками лежала кипа соломы, но на самих пролетах — ковры, и Нислав поймал себя на ощущении, что поднимается в музей.
В самом дворце было сумрачно и прохладно. Свет еле сочился через слюдяные окошки, состоящие из множества кусков, зажатых в рамы из тонких реечек. Гладкие стены — то ли дощатые, то ли оштукатуренные, украшала роспись под хохлому: сочные синие и золотые краски, неведомые цветы и гривастые жар-птицы. Под ними бродили бояре с тяжелыми, смахивающими на боевые, посохами, в высоких бобровых шапках, в долгополых шубах со столь длинными рукавами, что руки приходилось просовывать в прорези с внутренней стороны. Встречаясь между собой, бояре величаво раскланивались, столь плавно, словно боялись расплескать поставленные на головы аквариумы.
Встречаясь между собой, бояре величаво раскланивались, столь плавно, словно боялись расплескать поставленные на головы аквариумы. Впрочем, нередко между ними мелькали молодые ребята в легких кафтанах или рясах — теперь Нислав и не знал, опричники ли, али просто монахи.
— Государь молится, молится, молится… — пронесся по палатам тихий шепот, и Андрей Толбузин встрепенулся:
— Значит, от хлопот насущных освободился, сейчас позовут.
Толпа в высоких шапках качнулась в одну сторону, Зализа и Нислав двинулись было за ними, но Толбузин удержал:
— По старшинству, по родовитости заходят. А мы кто? Мелюзга безродная. Нам последними входить.
К тому времени, когда настала их очередь миновать наряженных в золото рынд, бояре успели рассесться на длинных скамьях по сторонам от трона, и сидячих мест более не оставалось. Молодежь, замеченная Ниславом, мялась по углам напротив трона, у стены с дверью.
Трон патрульному не понравился — прямая высокая спинка, квадратные подлокотники, толстые ножки. Грубая работа, тяжеловесная. Телевизор из такого кресла не посмотришь — быстро и спина, и ноги затекут. Зато царь… Мальчишка! Натуральный мальчишка лет восемнадцати, у которого еще ни усов, ни бороденки толком не растет! И даже огромная мохнатая шуба не делала его ни на йоту солиднее!
— Господи, — впервые в жизни перекрестился Нислав.
— Это кто там на меня, как на икону молится?! — поднялся с трона паренек, следом за ним поднялись со своих скамей родовитые бояре.
— То человек государев Семен Зализа со своим служивым человеком до твоей милости, государь, — приложив руку к груди, слегка поклонился Толбузин.
— А-а… — опустился на трон мальчишка, но едва бояре, следуя его примеру, коснулись скамей своими широкими задами, как он снова вскочил: — Так сие и есть тот служивый, что своими глазами бой огненный видел?
— Да, государь.
— Угу, — мальчишка сел, но мгновением спустя снова вскочил, и Нислав никак не мог понять — то ли он специально над боярами издевается, то ли у него взаправду шило в одном месте растет. — Так пусть расскажет!
Царь спустился с ведущих к трону ступеней, приблизился к гостям. Нислав ощутил болезненный удар Толбузина локтем в бок и спохватился:
— Да, было. Чего там сложного? Дорожка узкая оказалась, ливонцам деваться некуда, а у нас пятнадцать стволов, двести картечин в залпе. Как жахнет — с тропы всех, как корова языком слизывает. А пока очухиваются, как раз пищали перезарядить успевали.
— Ладно сказываешь, — кивнул царь, с гордостью оглянувшись на сидящих у стенки бояр. — А в чистом поле как, устояли бы?
— Пятнадцать, супротив трех сотен? — задумчиво протянул Нислав, и тихонько покачал головой из стороны в сторону.
— Ну а, скажем, сотня стрельцов супротив трехсот конных?
— Сперва залп, потом на бердыши уцелевших принять… Устояли бы, государь. Правда, боюсь, потеряли бы в рубке многих.
— А скажи мне, человек служивый, — отступил мальчишка, и забросил руки за спину. — А зачем нам конницу кованную, да родовитую держать, коли сотня простых стрельцов атаку трех сотен бояр сдержать может?
— Скажу, — кивнул бывший милиционер, не испытывая особой робости перед безусым юнцом. — Затем, чтобы убегающего врага догнать, за которым стрельцы не поспеют. Чтобы быстрым обходом врагу в спину или в бок ударить, чтобы лавой оборону слабую смести.
Чтобы быстрым обходом врагу в спину или в бок ударить, чтобы лавой оборону слабую смести. Стрельцы, они как стена. Где поставишь, там врагу хода нет. Но чтобы гнать его, обходить, запугивать — это только конница может. Если ты обороняться собираешься, стрельцы хороши. Наступать — только конница.
Бояре одобрительно закивали, очень похоже оглаживая бороды.
— У меня все стрельцы на конях, — чуть ли не обиженно заявил мальчишка.
— Воюют пешими, — парировал Нислав. — В плотном строю с пищалями отбиваться хорошо. А атаковать бесполезно. Черепахой себя чувствуешь.
— Верно, верно бает, — не удержались от одобрения у стены.
— Ишь, как боярам понравилось, — хмыкнул мальчишка. — Не хотят стрельцов в войско набирать.
— Как же без них? — испугался Нислав. — Это же, блин, крепость передвижная! Что конница расчистит, туда придет и встанет. И хрен их с места сковырнешь, наших-то!
— Это с ним ты на епископа ходил? — с улыбкой обратился к Зализе паренек.
— Мир, на полвека подписанный, ноне кончился, государь, — напомнил опричник. — Грех не пощипать соседа было.
— Кто в походе участвовал?
— Стрелки вместе с боярами ходили, государь, напополам… — втиснулся с ответом Толбузин и осекся, таким холодным и жестким взглядом осадил его мальчонка: «Не тебя спрашивают, молчи!»
Увидев, насколько резко изменилось лицо паренька, каким твердым и неприступным он способен быть, Нислав понял: перед ними действительно настоящий царь.
— Полтора десятка ремесленников я взял из своего поселка, с мушкетонами. И боярин Батов со мной пошел, с сыновьями. Взрослые они уже, шестеро. Засиделись в отцовской усадьбе. Одна девка пошла. Уж очень справно с лука стреляет, зимой с боярами состязалась — всех обошла. Шли, правда, пешими. Но управились. В Лифляндии народец одичал совсем, воинской справы надлежащей нет, огненным боем пользоваться не умеют, единой власти не признают… — Зализа запнулся, пытаясь вспомнить, все ли рассказал. Получалось, что все.
Мальчишка задумчиво кивнул, отошел. Потом снова оглянулся:
— А не холодно ли тебе, Семен Прокофьевич?
— Спасибо, государь, тебя увидеть, так и везде хорошо!
— Вот как? А пусть будет еще лучше, — царь подошел к опричнику, и быстрым движением смахнул шубу, перекинув ее Зализе на плечи.
