Если бы не ты, Христофор, я должен был бы возвращаться на землю, пока «провидение», если можно только использозать это слова, не позволило бы мне самому получить ту же привилегию, что и ты — стать вершиной, вместо того, чтобы быть ветвью.
В мой смертный час ты, мой сын, унаследуешь те последние клетки моей телесной формы, которые я не смог довести до совершенства, и тебе придется алхимизировать и одухотворить их, а вместе с ними и клетки всего нашего рода.
Мне и моим предкам не удалось осуществить «растворение трупа», потому что властительница всякого разложения не ненавидела нас так, как она ненавидит тебя. Только если Медуза ненавидит и боится одновременно так же сильно, как она ненавидит и боится тебя, только тогда это может получиться, и она сама осуществит в тебе то, чему она хотела бы воспрепятствовать.
Когда пробъет час, она обрушится на тебя с такой безграничной яростью, чтобы спалить в тебе каждый атом, и при этом она уничтожит в тебе свое собственное изображение. И только так свершится то, что человек не в состоянии сделать своими собственными силами. Она сама убъет часть себя самой, и это даст возможность причаститься к своей собственной вечной жизни. Она станет скорпионом, поражающим самого себя. Затем свершится великое превращение: не жизнь тогда породит смерть, но, напротив, смерть породит жизнь!
Я с великой радостью вижу, что ты, мой сын, — это избранная вершина нашего родового древа. Ты стал холоден уже в юные годы, тогда как все мы остались теплыми вопреки старости и дряхлению. Половое влечение — очевидное в молодости и скрытое в старости — корень смерти. Уничтожить его — тщетная задача всех аскетов. Они — как Сизиф, который без отдыха катит камень в гору, чтобы потом в полном отчаянии наблюдать, как он снова с вершины срывается в бездну. Они хотят достичь магического холода, без которого невозможно стать сверхчеловеком, и поэтому они избегают женщин, и однако только женщина может им помочь.
Женское начало, которое здесь, на земле, отделено от мужского, должно войти в мужчину, должно слиться с ним в одно. Тогда только успокаивается всякое желание плоти. Только когда оба эти полюса совпадут, заключается брак — замыкается кольцо. И тогда возникает холод, который может пребывать в самом себе, магический холод, разбивающий законы земли. Но однако этот холод не противоположность теплу. Он лежит по ту сторону мороза и жара. И это из него, как из Ничто, происходит все, созданное властью Духа.
Половое влечение — это хомут в триумфальной колеснице Медузы, в которую мы все запряжены.
Мы, твои предки, все были женаты, но, однако, никто из нас не вступил в брак.
Мы, твои предки, все были женаты, но, однако, никто из нас не вступил в брак. Ты не женат, но ты — единственный, кто действительно вступил в него. Поэтому ты и стал холоден, а все мы вынуждены оставаться теплыми.
Ты понимаешь, что я имею в виду, Христофор! Я вскочил и схватил обеими руками руку отца; сияние в его глазах говорило мне: «я знаю».
Наступил день Успения Пресвятой Богородицы. Это день, в который меня тридцать два года назад нашли новорожденным на пороге церкви.
Снова, как однажды в лихорадке, после прогулки на лодке с Офелией, услышал я ночью, как открываются двери в доме, и когда я прислушался, я узнал шаги моего отца, поднимающегося снизу в свою комнату.
Запах горящей восковой свечи и тлеющего ладана донесся до меня. Прошло около часа, и я услышал, что он тихо позвал меня.
Я поспешил к нему в кабинет, охваченный странным беспокойством, и по резким глубоким линиям на его щеках и бледности лица понял, что наступает его смертный час.
Он стоял прямо во весь рост, облокотившись спиной о стену, чтобы не упасть.
Он выглядел настолько чужим, что я на секунду подумал, что передо мной незнакомый человек.
Он был облачен в длинную, до самого пола, мантию; с бедер на золотой цепи свисал обнаженный меч.
Я догадался: и то и другое он принес с нижних этажей дома. Поверхность стола была покрыта белоснежной скатертью. На ней стоял только серебрянный подсвечник с зажженными свечами и сосуд с курящимися благовониями.
Я заметил, что отец покачнулся, борясь с хриплым дыханием, и хотел броситься к нему, чтобы поддержать, но он остановил меня протянутыми руками:
— Ты слышишь, они идут, Христофор?
Я прислушался, но кругом была мертвая тишина.
— Видишь, как открываются двери, Христофор? Я взглянул на двери, но мои глаза увидели, что они закрыты. Мне снова показалось, что он упадет, но он еще раз выпрямился, и в его глазах показался особый блеск, какого я прежде в них не видел.
— Христофор! — вскричал он вдруг гулким голосом, который потряс меня с головы до пят. — Христофор! Моя миссия подошла к концу. Я тебя воспитывал и оберегал, как мне было предписано. Подойди ко мне! Я хочу дать тебе знак!
Он схватил меня за руку и соединил свои пальцы с моими особенным образом.
— Вот так, — начал он тихо, и я услышал, что его дыхание вновь становится прерывистым, — связаны звенья большой невидимой цепи. Без нее ты немногое сможешь. Но если ты будешь ее звеном, ничто перед тобой не устоит, потому что вплоть до самой отдаленной точки Вселенной тебе помогут силы нашего Ордена. Слушай меня: не доверяй всем формам, которые противостоят тебе в царстве магии! Власть тьмы может принять любую форму, даже форму наших учителей. Даже это рукопожание, которому я сейчас тебя обучил, они внешне могут воспроизводить, чтобы ввести тебя в заблуждение. Но они не могут другого — не могут оставаться невидимыми. Если бы силы Тьмы попытались в невидимом мире присоединиться к нашей цепи, в тот же самый момент они бы рассыпались на атомы!
Он повторил тайный знак: Запомни хорошо это рукопожатие! Если из другого мира тебе явится призрак, и даже если ты подумаешь, что он — это я, потребуй от него этого знака! Мир магии полон опасностей!
Последние слова перешли в хрип, взгляд моего отца подер- нулся пеленой, а подбородок опустился на грудь.
Затем внезапно его дыхание остановилось; я подхватил его на руки, осторожно уложил на постель и стоял у его тела до тех пор, пока не взошло солнце. Его правая рука лежала в моей — пальцы были сплетены в тайном рукопожатии, которому он меня научил.
На столе я нашел записку. В ней было сказано:
«Похорони мой труп в мантии и с мечом рядом с моей любимой женой. Пусть капеллан отслужит мессу. Не ради меня, потому что я жив, а ради его собственного успокоения: он был мне преданным, заботливым другом.
» Я взял меч и долго рассматривал его. Он был сделан из красной железной руды, называемой «кровавым камнем», какую используют чаще всего при изготовлении перстней с печатью. Это была, по?видимому, древнейшая азиатская работа.
Рукоять, красноватая и тусклая, напоминала верхнюю часть туловища человека и была выполнена с большим искусством. Опущенная вниз полусогнутая рука образовывала эфес, голова служила набалдашником. Лицо было явно монгольского типа: лицо очень старого человека с длинной жидкой бородой, которое можно увидеть на картинах, изображающих китайских святых. На голове у него был странной формы колпак. Туловище, обозначенное только гравировкой, переходило в блестящий отшлифованный клинок. Все было отлито или выковано из цельного куска.
