Однако, разговор правоохранителей как забуксовал на подлых студентах и неприятностях, которые они причиняют жандармскому корпусу, так вокруг них и крутился. Персонально обо мне не говорили, ругали всех, и свое суровое начальство и грамотеев, которых последние годы развелось немерено, и друг друга. Мне уже стало понятно, что я так ничего интересного о своем деле не услышу и зря мучаюсь на тряском полу пролетки. Однако, подать признаки жизни я так и не успел. Пролетка куда-то повернула, потом остановилась. Мои жандармы замолчали на полуслове.
— Кажись, приехали, — сказал товарищу Кривов. — Сам пойдешь полковнику докладать, мое дело сторона.
— Сволочь ты все-таки, Кривов, — обиженно прокомментировал Иванов. — Нет в тебе никакого товарищества.
Пока они разговаривали, пролетка вновь тронулась с места, немного проехала и окончательно остановилась. Дверь открыли снаружи, и чей-то новый голос приказал:
— Давай, выводи!
«Мои» жандармы откликнулись не сразу, потом Иванов все-таки собрался с духом, высунулся наружу и доложил:
— Господин унтер-офицер, студентик, кажись того, немного сомлел.
— Что значит сомлел? Помер, что ли?
— Да кто его знает, может, он хворый или с перепою, только как свалился, так и лежит.
— Ну, смотрите у меня, если это ваша работа, на себя пеняйте! — сердито закричал невидимый унтер. — Давайте его сюда.
Иванов тяжело вздохнул и собрался спрыгнуть на землю. Это был мой шанс, и я его не упустил. Причем, делать ничего особенного не пришлось, я только незаметно придержал его ногу. Жандарм был уже в поступательном движении вперед, и никакая святая сила и ковкость не смогли бы ему помочь благополучно достигнуть земли. Теперь, когда он неожиданно полетел вниз головой, все для него зависело только от двух факторов, земного притяжения и удачи.
Не помню, как называется закон физики, измеряющий силу удара о землю тела большой массы при значительном ускорении, впрочем, в ту секунду это было и неважно.
Не помню, как называется закон физики, измеряющий силу удара о землю тела большой массы при значительном ускорении, впрочем, в ту секунду это было и неважно. Судя по одновременно раздавшимся воплям разных людей, сила это превзошла самые оптимистичные прогнозы.
— Ты что, мать твою! — надрывался унтер-офицер. — Ты что это делаешь!
Иванов по какой-то причине ему не ответил, тогда унтер закричал уже кому-то в сторону:
— Эй, помогите, не видите, он же убился.
Переступив через меня, наружу выбрался второй жандарм. Он более удачно соскочил наземь и включился в общий ор вокруг поверженного Иванова. К счастью, никто ничего не заметил, в противном случае не уверен, что для меня такая шутка кончилась бы благополучно. Пока же обо мне просто забыли. Я принял более комфортную позу и, наконец, смог чихнуть.
— Подымай его, придерживай, — командовал унтер-офицер, — да не ногами, балда, вперед головой.
Голоса начали удаляться, и я рискнул выглянуть из пролетки наружу. Судя по всему, мы находились во внутреннем дворе какого-то каземата. Прямо перед дверью пролетки была массивная железная дверь. Она была распахнута настежь, и в нее несколько человек в жандармской форме вносили массивное тело моего недавнего обидчика. У меня появилась мысль выскочить наружу и, пока никого нет поблизости, попытаться сбежать, но я вспомнил, что во время первой остановки скрипели какие-то ворота и остался на месте. Тем более, что после выволочки, которую мне устроили жандармы, я пребывал не в самой лучшей спортивной форме.
Минут через пять вся исчезнувшая за железными дверями компания вернулась обратно. Верховодил рядовыми жандармами тот же унтер-офицер, чей голос я уже слышал. Только теперь я смог его рассмотреть. У него оказались роскошные нафабренные усы. Жандармы подошли к пролетке, и унтер заглянул внутрь. Я по-прежнему лежал скорчившись с закрытыми глазами.
— Вытащите его, — приказал он, — только осторожнее, может, он еще жив.
Меня кто-то взял за плечи и подтащил к дверце. Потом подняли на руки и куда-то понесли. Я, как и прежде, никак не реагировал на окружающее. Двое жандармов держали меня за руки, третий нес ноги.
— Куда его, господин унтер-офицер? — спросил новый голос. — В лазарет?
— Несите в двадцать пятую камеру, там у нас сейчас свободно.
— Кажись, и вправду живой, — сказал тот же голос. — Покойники, они всегда тяжелее. Кривов, это вы его так отделали?
— Никто его не отделывал, сам упал.
— Ага, сам, и заодно морду разбил и в грязи вывалялся. Не любите вы с Ивановым студентов!
— Молчал бы ты лучше, Сивков, — недовольно оборвал разговорчивого жандарма Кривов, — сам ты их, видно, очень любишь. Мне все одно, что студент, что какой другой. Главное, чтобы не бунтовал.
— А этот из каких, из революционных?
— Я почем знаю, нам сказали привезти, мы и привезли. А остальное — мое дело сторона.
Так, переговариваясь, меня несли по каким-то коридорам, поднялись по лестнице и внесли в вонючее помещение.
— Клади осторожней, — распорядился словоохотливый Сивков, и меня положили на узкую железную койку.
— Унтер-то куда ушел, за доктором?
— Наверное, будут проверять, отчего студент помер.
— Мое дело сторона, — угрюмо ответил Кривов, явно боявшийся предстоящей экспертизы. — Пошли, что ли, отсюда, от греха подальше.
— Пошли, что ли, отсюда, от греха подальше.
Как уходят жандармы, я не слышал, но, как только хлопнула металлическая дверь и лязгнул замок, тотчас сел на постели. Двадцать пятая камера была невелика, всего на две койки. Разглядывать интерьер мне было некогда, первым делом я отцепил от запястья бандитский стилет и заметался по камеры в поисках укромного места, куда его можно спрятать. Увы, в таком тесном помещении место для тайника найти было просто невозможно. Я выбрал самый дурацкий, но психологически неотразимый способ спрятать нож — открыто положил его на полку с жестяной посудой и прикрыл его какой-то тряпицей. Подумал и на всякий случай решил спрятать свой фальшивый паспорт и часть бывших со мной денег,
В камере у дверей стояла параша, деревянная бадья с ручками по бокам. Она была пустой и даже чистой. Я перевернул её вверх дном. Между клепками и днищем, как у любой бочки, был зазор, туда я и пришпилил английской булавкой паспорт с вложенными в него купюрами.
Кажется, мне начало немного везти. Главное, и самое удачное, было то, что меня не обыскали на входе. Теперь я вполне мог отказаться и от фальшивого паспорта, и от стилета. Врач, за которым отправился унтер, пока не показывался, и я вновь прилег на тюремную койку.
— Живой он, — закричали возле моей камеры в коридоре, — глаза открыл!
Я посмотрел на дверь и вспомнил о тюремном волчке. В нем виднелся чей-то голубой глаз.
— Ишь, ты, смотри, зырит! — продолжил делиться с кем-то своими ценными наблюдением бдительный надзиратель.
Дверь в камеру открылась, и вошли унтер-офицер и человек в штатском. Я испуганно посмотрел на них и спросил:
— Где я?
Штатский, не отвечая, подошел и взял меня за запястье. У него были выпуклые глаза сильно пьющего человека с красными прожилками.
— Что случилось, что вы делаете? — спросил я его, кося под наивного обывателя.
Врач сделал вид, что меня не услышал. Отпустил мою руку и направился к выходу из камеры.
