Ему уже не перешагнуть черту, перед которой он остановился сегодня вечером. Выйдя за порог каморки, где осталась обвязавшая себе лицо тряпицей Мерри, он осознал, что перестал быть человеком, способным снова и снова выдерживать удары, обрушиваемые судьбой.
Больше я ни о чем не прошу и ни к чему не стремлюсь. Ты добилась этого.
Кто-то приоткрыл дверь.
— С тобой все в порядке? — спросила Шейла Зальцман.
— Чего тебе?
Она вошла в комнату и закрыла за собой дверь.
— Ты плохо выглядел за обе дом. Сейчас еще хуже.
Над письменным столом Доун висела окантованная фотография Графа. По обе стороны пришпилены все призы-ленты, которыми он награжден на выставках. Именно это фото Доун использовала для ежегодной рекламы фермы, публикуемой в журнале «Скотоводство». Заголовок рекламного сообщения выбрала Мерри — один из трех, которые Доун представила на их рассмотрение, когда однажды они все вместе ужинали на кухне. Граф сотворит чудеса с вашим стадом. Если приобретать быка, то только Графа. Один Граф создаст целое стадо. Сначала Мерри предложила свой вариант: «Граф — истинный граф», но поскольку и Доун, и Швед выдвинули против него возражения, сказала, ладно, пусть тогда будет «Бычок, который создаст целое стадо», и этот слоган фигурировал в журнале все то время, пока Граф оставался племенной звездой Доун.
На самом письменном столе прежде стояла любительская фотография тринадцатилетней Мерри, позирующей рядом с их крупным призовым быком, обладателем Золотого сертификата, держа его за кожаный ремень, продетый в носовое кольцо. Ее, ученицу четвертого класса, выучили, как надо выгуливать, мыть и представлять бычков: сначала однолеток, а потом и подросточков — и Доун выучила ее обращаться с Графом: держать его за ремень так, чтобы голова была чуть приподнята, потихоньку тянуть вперед и слегка двигать рукой, чтобы во всей красе продемонстрировать бычка и все время быть с ним в контакте, давая ему возможность чувствовать ее лучше, чем если б ее придерживающая ремень рука свободно свисала сбоку. Граф был послушным и не норовистым, но Доун все-таки объяснила Мерри, что всегда нужно соблюдать осторожность. Он может вдруг взять и начать своевольничать, даже когда он с Мерри или Доун — двумя существами, к которым он привязан больше всего на свете. Именно эта фотография, которой он дорожил не меньше, чем снимком на первой странице «Денвиль-Рэндольф курьер», изображавшим Доун в блейзере, опирающейся на каминную полку, свидетельствовала о терпении, с которым Доун занималась с Мерри, и о том, как охотно Мерри усваивала уроки, данные матерью. Теперь этого фото больше не было, как не было и моментального снимка времен детства Доун, изображавшего прелестный деревянный мостик в Спринг-Лейке, перекинутый через озеро к церкви Святой Екатерины.
Снимали весенним солнечным днем, по обе стороны моста цвели азалии, а на заднем плане виднелись купола церкви, в которой девочка Доун мечтала увидеть себя в белом платье невесты. Теперь на письменном столе Доун стоял только выполненный Оркаттом картонный макет.
— Это и есть новый дом? — спросила Шейла.
— Сука!
У нее даже не дрогнул ни один мускул. Не двигаясь и не произнося ни слова, она смотрела прямо ему в глаза. Если бы он сорвал со стены окантованную фотографию Графа и стукнул ее по темени, она все равно умудрилась бы сохранить отчужденную замкнутость. Пять лет назад они в течение четырех месяцев были любовниками. Разве можно надеяться, что она скажет правду, если даже тогда она утаила ее от него!
— Оставь меня в покое! — крикнул он.
Но когда она повернулась, собираясь исполнить эту клокочущую раздражением просьбу, он грубо схватил ее за руку и прижал к двери.
— Ты укрыла ее у себя. — Шепот, вырвавшийся из горла, был полон ярости. Он крепко стиснул ей череп. Не в первый раз его руки сжимали ей голову, но не так, нет, не так, как сейчас. — Ты укрыла ее!
— Да.
— И молчала!
Она ничего не ответила.
— Мне хочется тебя убить, — выдохнул он и сразу же отпустил ее.
— Ты виделся с ней. — Шейла стояла со сложенными на груди руками. Какое воплощенное спокойствие, хотя он только что грозил убить ее. Вечно этот нечеловеческий самоконтроль. Вечно продуманные сдержанные реакции.
— Ты всегда в курсе, — зло констатировал он.
— Я знаю, через что тебе пришлось пройти. Что можно для нее сделать?
— Ты хочешь что-то для нее сделать? Как могло получиться, что ты дала ей уйти? Она пришла к тебе. Она взорвала дом. Ты все это знала — почему ты не позвонила мне, не связалась со мной?
— Я не знала тогда, что случилось. Узнала только вечером. Когда она пришла, на ней лица не было. Несчастная, но непонятно почему. Я думала: что-то случилось дома.
— Но через несколько часов ты все узнала. Сколько она у тебя пробыла? Два дня? Три?
— Три. На третий ушла.
— Так что ты уже знала, в чем дело.
— Поняла только позже. Мне было не поверить, я…
— Все это показывали по телевидению.
— Но она была уже у меня. И я пообещала ей помощь. Пообещала сохранить в тайне любые ее признания. Она попросила меня понять ее. Телевизионные новости я увидела позже. Разве могла я предать ее? Я ее врач, она моя пациентка. Для меня ее интересы важнее всего. И какова была альтернатива? Дать ее арестовать?
— Позвонить мне. Это было альтернативой. Позвонить ее отцу. Если бы ты сообщила: «Она в безопасности, не беспокойся» — и дальше держала ее в поле зрения…
— Она была взрослой девушкой. Как можно было держать ее в поле зрения?
— Запереть на замок и не выпускать из дома.
— Она не животное. Не кошка, не птица, которую можно посадить в клетку. Она собиралась сделать то, что казалось ей правильным. Она доверилась мне, Сеймур, и злоупотребить этим доверием… Нет, я хотела, чтобы она понимала: в мире есть человек, которому она может довериться.
— В такой момент! В такой момент она нуждалась не в твоем доверии! Она нуждалась во мне!
— Но было ясно, что именно у тебя ее будут искать. Что хорошего мог принести звонок? Привезти ее я не могла. Кроме того, они могли заподозрить ее присутствие в моем доме. В какой-то момент мне вдруг показалось, что это ведь самое вероятное, и они могут это понять. Легко было предположить, что и мой телефон прослушивается. Как же мне было позвонить?
— Ты должна была найти способ связаться со мной.
Легко было предположить, что и мой телефон прослушивается. Как же мне было позвонить?
— Ты должна была найти способ связаться со мной.
— Она появилась во взвинченном состоянии, выкрикивала что-то лихорадочное. Война! Семья! Я подумала: что-то у вас случилось. Что-то, ужасное для нее. Она была на себя не похожа, Сеймур. Было ясно: с девочкой очень и очень неблагополучно. Ее было попросту не узнать. И она говорила о тебе с такой ненавистью… что у меня зашевелились самые чудовищные подозрения. В тот период, когда мы были вместе, я, вероятно, пыталась в них разобраться.
— Что? Что ты говоришь?
— Я пыталась понять, не заложено ли в тебе зло. Возможно ли, что она подверглась чему-то, что привело ее к этому страшному поступку. У меня мысли путались. Я хочу, чтоб ты понял: я никогда до конца не верила в эту возможность и не хотела в нее поверить. Но внятного объяснения не было. Оставалось теряться в догадках.
