Сочневые камешки

После  Степановой  смерти  —  это  который малахитовы-то столбы добыл — много  народу  на Красногорку потянулось. Охота было тех камешков доступить, которые  в  мертвой  степановой руке видели. Дело-то в осенях было, уж перед снегом.  Много  ли  тут  настараешься.  А  как зима прошла, опять в то место набежали.  Поскыркались-поскыркались,  набили  железной руды, видят — пустое дело,  — отстали. Только Ванька Сочень остался. Люди-то косить собираются, а он,  знай  свое,  на руднике колотится. И старатель-то был невсамделешный, а так,  сбоку  припека.  Смолоду-то около господ терся, да за провинку выгнали его.  Ну,  а  зараза  эта  — барские-то блюдья лизать — у него осталась. Все хотел  чем  ни  на есть себя оказать. Выслужиться, значит. Ну, а чем он себя окажет? Грамота малая. С такой в приказные не возьмут. На огненную работу не гож,  в  горе  и недели не выдюжит. Он на прииска и подался. Думал — там мед пьют. Хлебнул, да солоно. Тогда он и приспособил себе ремесло по рылу — стал у  конторы  нюхалкой-наушником  промеж старателей. Старательского ковшика не бросил.  Тоже  около  песков кышкался, а сам только то и смышлял, где бы что выведать да конторским довести.

Конторские  видят  себе  пользу — сноровлять Сочню стали. Хорошие места отводят,  деньжонками  подавывают, одежонкой, обувкой. Старатели, опять свой расчет  с  Сочнем  ведут:  когда  по загорбку, когда по уху, когда и по всем местам.  Глядя по делу. Только Сочень к битью привыкши был, по лакейскому-то сословию.  Отлежится  да  за  старое. Так вот и жил — вертелся промеж тех да этих.  И  женешка  ему  подстать  была, не то что гулящая али вовсе плеха, а так…  чужой  ужной звали: на даровщину любила пожить. Ребят, конечно, у их вовсе не было. Где уж таким- то.

Вот  как  пошли  по  заводу разговоры про Степановы камешки, да кинулся народ на Красногорку, этот Сочень туда же.

Поишу-ко,  —  думает.  —  Чем я хуже Степана? Небось, такой дурости не допущу, чтоб богатство в руке раздавить.

Старатели  знают,  где  что искать. Поскреблись на Красногорке, видят — порода  не  та,  —  отстали.  А  этот  Сочень  умнее всех себя кажет, — один остался.

—  Не я, — говорит, — буду, коли богатство не возьму! — Вот какой умник выискался!

Хлещется  этак  раз  в забое. Вовсе зря руду разворачивает. Вдруг глыба отвалилась.  Пудов,  поди,  на  двадцать,  а то и больше. Чуть ноги Сочню не отдавило.  Отскочил  он,  глядит,  а  в  выбоине-то  как раз против него два зеленых  камня.  Обрадовался Сочень, думает — на гнездо напал.

Протянул  руку выковырнуть камешок, а оттуда как пышкнет — с Ванькой от страху  неладно  стало.  Глядит — из забоя кошка выскочила. Чисто вся бурая, без  единой  отметины,  только  глаза  зеленые да зубы белеют. Шерсть дыбом, спина горбом, хвост свечкой — вот-вот кинется. Ванька давай-ко от этой кошки бежать. Версты, поди, две без оглядки чесал, задохся, чуть не умер. Потом уж потише пошел. Пришел домой, кричит своей бабе:

— Топи скорей баню! Неладно со мной приключилось. После бани-то возьми, дурова голова, и расскажи все бабе. Та, конечно, сейчас же присоветовала:

— Сходить бы тебе, Ванюшка, к бабушке Колесишке. Покланяться ей. Она те живо на путь наставит.

Была такая, сказывают, старушонка. Родильниц в банях парила, случалось, и  девий  грех  хоронила.  Ноги,  слышь-ко,  у ней шибко кривые были. Как на колесе тулово посажено. За это Колесишкой и прозвали.

Ванька сперва упирался:

—  Никуда  не  пойду,  а  на  рудник  и  золотом не заманишь. На эки-то страсти!  Да  ни  в  жизнь!  —  За  струментишком  своим хотел даже человека нарядить.  Боялся,  вишь.  Потом  —  денька через два, через три — отошел, а бабенка ему свое толмит:

—  Сходи  ты,  сходи  к  Колесишке! Она ведунья. Научит, как те камешки взять. — Тоже, видно, обжаднела Сочнева-то баба на богатство.

Пошел  Ванька к Колесишке. Стал ей рассказывать, а что старуха понимает в земельном богатстве. Сидит да бормочет:

—  Дыр-гыр-быр.  Змея  кошки  боится, кошка собаки боится, собака волка боится,  волк  медведя  боится.  Дыр-быр-гыр!  Чур  меня! рассыпься! — Ну, и протчу ведунью дурость, а Ванька думает: Ишь какая мудреная бабка.

Рассказал Ванька, старуха и спрашивает:

— Есть у тебя, сынок, яга (род мехового жилета — пр.ск.) собачья?

— Есть, — отвечает, — немудренькая, вся в дырьях!

— Это, — говорит, -все едино, лишь бы песьим духом смердило.

— Смердит, — говорит, — шибко смердит. Из некормных собак собрана.

— Вот и ладно. Ты эту ягу надень и с себя не снимай, пока камешки домой не  принесешь.  А  ежели  еще  опасишься, так я тебе дам волчий хвост на шею повесить  либо  медвежьего  сальца  в рубаху зашить. Только та штука денежку стоит, и не малую.

Страницы: 1 2 3 4