Ведла откланялся.
Хоукмун вновь подошел к окну и устремил свой взор поверх крыш Эгморта на поля и лагуны, что простирались до самого горизонта. Под ясным бледно-голубым небом поблескивала вода далеких озер и болот. Зимний ветер пригибал к земле тростник. Ему показалось, будто он видит какое-то движение на белой дороге, что вела к городу через болота. По ней впрямь приближался всадник, державшийся в седле уверенно и с достоинством И силуэт показался Хоукмуну знакомым.
Однако, не желая напрягать зрение, он отвернулся от окна и предпочел подождать, чтобы человек приблизился на такое расстояние, когда его легко будет рассмотреть.
— Старый друг… Или враг, — промолвил он. — Его гордая посадка мне кажется знакомой.
— Никто не потрудился предупредить нас, — граф Брасс пожал плечами. Впрочем, сейчас времена куда более мирные, чем в прошлом.
— Не для всех, — вздохнул Хоукмун, но тут же подосадовал, что опять предается жалости к себе. Слишком часто в прошлом он был игрушкой подобных эмоций. Теперь он избавился от них, но очень боялся возвращения своей прежней душевной болезни. Именно поэтому теперь он воспитывал в себе душевную стойкость, которая, несомненно, радовала окружающих, за исключением тех людей, которые хорошо знали герцога и питали к нему безграничную любовь. Иссельда, словно угадав мысли супруга, легонько провела пальчиками по его губам, а потом по щеке. Он с благодарной улыбкой обернулся к ней и привлек к себе, нежно целуя в лоб.
— Я пойду готовиться к отъезду, — промолвила она. Сам Хоукмун уже был в дорожном костюме. — А вы с отцом, видимо, станете дожидаться гостя?
Он кивнул.
— Думаю, что да. Хочется надеяться, что…
— Не слишком на это рассчитывай, любимый. Едва ли он принесет нам вести от Манфреда и Ярмилы.
— Ты права, И, улыбнувшись отцу, Иссельда вышла из комнаты.
Граф Брасс подошел к столу из полированного дуба, на котором стоял поднос, и взял в руки кувшин с вином.
— Не желаете ли выпить со мной напоследок, Хоукмун?
— С удовольствием.
Хоукмун принял из рук графа резной деревянный кубок. Он с удовольствием сделал первый глоток вина, удерживаясь от искушения вновь подойти к окну и попытаться разглядеть всадника.
— Сейчас, как никогда, я сожалею о том, что с нами нет Ноблио, который мог бы дать добрый совет, — промолвил граф. — Все эти разговоры об иных мирах и плоскостях, о разных возможностях и покойных друзьях, которые могут по-прежнему быть живы, — все это попахивает оккультизмом. Я всегда относился презрительно к подобным суевериям и терпеть не мог всякие псевдофилософские умствования. Но, увы, у меня не тот склад ума, который позволяет с легкостью отличить шарлатанские бредни от подлинной метафизики.
— Надеюсь, вы не усмотрите в моих словах насмешки или разыгравшегося воображения, но у меня есть все основания надеяться, что однажды Ноблио вновь окажется с нами.
— В этом и состоит разница между нами, полагаю, — заметил граф Брасс. — Даже когда острота ума вернулась к вам, вы продолжаете питать надежду. Я же давно отказался от подобного утешения… По крайней мере, сознательно. Вы же, Хоукмун, не устаете искать подтверждении вашей веры в лучшее.
— О да, на протяжении многих жизней.
— Простите, что?
— Я говорю о своих видениях, об этих странных грезах, в которых я имел множество различных воплощений. Я думал, все это плоды безумия, но теперь я в этом уже не уверен. Вы знаете, они ведь по-прежнему приходят ко мне.
— Однако с того дня, как вы вернулись сюда с Иссельдой, вы об этом и словом не обмолвились.
— Дело в том, что они больше не мучают меня, как прежде, но от этого не сделались менее реальны.
— Каждую ночь?
— Да. Каждую. Элрик, Эрекозе, Корум — это самые частые из имен, но есть и другие. И порой я вижу там Рунный Посох, а иногда — Черный Меч. Все это имеет какой-то смысл. А когда я остаюсь один, особенно выезжая на прогулку на болота, мне случается встретить их и наяву. Лица, знакомые и незнакомые, являются перед моим внутренним взором. Я слышу обрывки слов и чаще всего одно выражение, которое почему-то особенно пугает меня. Это Вечный Воитель… В былые времена я мог бы поклясться, что лишь безумец может считать себя полубогом.
— И я тоже, — подтвердил граф, наливая Хоукмуну еще вина. — Однако разве не бывает так, что герои становятся полубогами? Может быть, миру просто больше не нужны герои?
— Нормальный мир наверняка мог бы без них обойтись.
— Мне сдается, что нормальным мир может быть только тогда, когда в нем нет людей, — граф Брасс невесело усмехнулся. — Полагаю, именно мы делаем его таким, какой он есть.
— Если человек способен исцелиться, тогда то же самое должно быть справедливо и по отношению ко всему роду людскому, — возразил Хоукмун. — И если, как вы говорите, у меня и впрямь есть какая-то вера, граф Брасс, то именно эта мысль и укрепляет ее.
— Желал бы я разделить вашу веру. Однако я убежден, что человек обречен на самоуничтожение, и моя единственная надежда в том, что это случится как можно позднее, что найдется какой-то способ положить конец самым безумным деяниям человечества, что удастся сохранить хоть какое-то равновесие.
— Равновесие. Именно эту концепцию символизируют Космические Весы и сам Рунный Посох. Говорил ли я вам, что был момент, когда я усомнился в этой философии? Я решил, что подобного равновесия недостаточно… По крайней мере, в том смысле, в каком мы это понимаем. Но у человека должна быть гармония между потребностями тела и духа. Именно к этой цели и следует стремиться. Однако возможно ли такое во всем мире? Или мы слишком упрощаем проблему?
— Я перестал понимать смысл ваших слов, мой друг. — Граф Брасс расхохотался. — Я никогда не считал себя слишком осторожным человеком в обычном значении этого слова, но теперь состарился и чувствую себя утомленным. Возможно, и вам усталость внушила подобные мысли.
— Скорее, злость, — возразил Хоукмун. — Мы верно служили Рунному Посоху, и нам это дорого обошлось. Многие отдали жизнь ради него, иные познали ужасные страдания и погрузились в бездны отчаяния. Нам было сказано, что если потребуется, мы будем вправе воззвать к его помощи. И что же?
— Может быть, нужда наша пока недостаточно велика?
Хоукмун мрачно усмехнулся.
— Если вы и правы, то не хотел бы я увидеть будущее, в котором эта нужда станет достаточно сильной.
И тут внезапно озарение настигло его, и он устремился к окну.
— Я знаю, кто этот всадник.
Но на дороге уже не было ни души. Человек миновал городские ворота, и из замка его было не разглядеть.
И вновь стук в дверь. Хоукмун широко распахнул ее.
И вот он здесь. Высокий, горделивый, одна рука на бедре, другая — на рукояти длинного меча. В дорожном плаще, небрежно наброшенном на правое плечо. В лихо заломленном на затылок берете. На раскрасневшейся физиономии сияет знакомая ухмылка. Человек с Оркнейских островов, брат Рыцаря-в-Черном-и-Золотом. Перед ними был Орланд Фанк, служитель Рунного Посоха.
— Приветствую вас, герцог Кельнский! Хоукмун встретил его, нахмурившись, с невеселой улыбкой.
— Приветствую и вас, мессир Фанк. Пришли просить нас о какой-то милости?
— Мы на Оркнейских островах не привыкли ни о чем просить.
