— Хорошо. Обращаю ваше внимание, сержант, на несколько завышенный
средний индекс лояльности и особенно на отсутствие профилактических
арестов, — цедит сквозь зубы инспектор. — Проверьте место нуля индикатора
лояльности, а при подведении итогов округляйте в сторону уменьшения. И не
будьте формальны. Вызывайте ваших клиентов на откровенность. Вы поняли?
Завтра в тринадцать ноль-ноль сами явитесь для внеочередной проверки
лояльности. Все!
Экран гаснет, и сержант Джонс вздыхает с облегчением. Потом с
ненавистью смотрит на старуху.
— Ну, погоди, — бормочет он. — Я тебе устрою «рентгену» по всем
«индиксям». Ведь, кажется, был такой один пункт в правилах…
Джонс торопливо листает пухлый томик «Особых правил».
— Ага! Есть: «Каждый совершеннолетний гражданин, находящийся в здравом
уме и твердой памяти…» Гм, в здравом уме, — повторяет Джонс и с
сомнением косится на старуху… — Ничего, сойдет, — тут же решает он. —
Значит, «находящийся в здравом уме… может быть в любое время допущен к
проверке лояльности по собственному желанию». «По собственному желанию» —
этот параграф никогда не применяется. Не мудрено, что я забыл его.
Джонс откладывает «Правила» и многозначительно откашливается.
— Ну-с, — говорит он. — Начнем!
Старуха клюет носом. Она задремала.
— Эй, бабушка, — повышает голос Джонс.
— Проснись. Фамилия, имя?
Старуха вздрагивает и роняет вязанье. С испугом глядит на сержанта.
— Фамилия, имя, — повторяет Джонс.
— Фу ты, напугал, — недовольно бормочет старуха. — Наладил машину-то?
— Наладил! Как тебя звать?
— Меня-то?.. Мелания Фукс по мужу, а девичья моя фамилия Воречек.
— А девичья твоя фамилия мне ни к чему. Фукс, значит. Гражданство у
тебя какое?
— Здешнее. Я, милай, тут всю жизнь прожила. Несмышленышем меня сюда
привезли. Отец-то мой из Польши перебрался. Еще, почитай, до первой войны.
— Ладно! Иди становись вон туда.
— В шкаф-то в этот? А раздеваться где?
— Да не надо раздеваться. Так все сделаем.
— Ты смотри, милай, делай как полагается. Чтобы все видно было.
— Будет, будет. Ты не сомневайся. Насквозь тебя увижу. Лезь. Вот так. А
теперь подумай, бабушка, о том, что тебе больше всего на свете не
нравится.
— Это про что же, значит?
— Про что хочешь, что тебе не по душе: цены, налоги, пенсия по
старости. Ты пенсию получаешь?
— Мало, милай!
— Вот и об этом подумай. Словом, обо всем, что тебе хотелось бы
изменить.
— Это чтобы желчь разлилась?
— Вот именно.
— Не вредно это мне будет, сыночек?
— А без этого нельзя. Ничего у нас с тобой не получится.
— Ну давай, попробую…
— Пробуй, бабушка, пробуй… Вот так. Хорошо, очень хорошо! Ай да
старая! Да ты, оказывается, самый что ни на есть «подрывной элемент» в
нашей стране. Хватит, хватит! У меня уже прибор зашкалило. Вылезай.
— Ну как? Увидел что?
— Все видел. Плохо твое дело. Придется тебя изолировать. Опасная ты для
окружающих.
— Это куда же ты меня изолировать хочешь? В санаторий, что ли?
— Там видно будет. Пока в полицейский участок.
— Очумел? Идол!
— Тихо! За оскорбление должностного лица могу оштрафовать.
— Тещу свою штрафуй. Жулик! Меня доктор Осслоп послал кишки проверить,
а ты мне на голову трубу наводишь. Я тоже кое-что понимаю. Не маленькая.
— Фу ты, черт! Кишки! Почему сразу не сказала?
— А ты что, сам не видишь? При аппарате сидишь, а не видишь. Все вы
жулики, дармоеды, олухи недоученные.
— Не ори, старая. Как бы там ни было, случайно или не случайно, выявил
я в тебе опасного подрывного элемента. И теперь выход может быть только
один… Алло, старший сержант О'Патрик? Докладывает сержант Джонс. Прошу
срочно прислать полицейскую машину! Так точно, весьма опасный. Процент
лояльности — ноль. Так точно! Зовут Мелания Фукс. Лет — девяносто три. Так
точно, жду! Рад стараться, господин старший сержант!
