Удерживая небо

Удерживая небо

Автор: Ник Перумов

Жанр: Фантастика

Год: 2012 год

,,,,,

Ник Перумов. Удерживая небо

Гибель Богов — 2 — 2

ГЛАВА I
Хедин, Сигрлинн, Ракот
— Славные делишки, — проворчал бывший Владыка Тьмы, выслушав рассказ Хедина. Плечи Ракота покрывала грубо выделанная шкура, знаменитый чёрный меч, небрежно завёрнутый в нечто, сильно напоминавшее драконью чешуйчатую кожу, отдыхал от трудов праведных на низком столе.
— Прости, братик, что лишили тебя славы победителя, — промурлыкала Сигрлинн, касаясь бугрящихся мышц — Ракот так и не успел выйти из образа черноволосого и голубоглазого варвара, как раз предававшегося гладиаторским забавам на арене под восторженные вопли доброй сотни тысяч зевак. Сама Сигрлинн успела побывать на гномьей свадьбе, хоть и недолго.
— Чего уж там. — Ракот потёр ушибленное запястье, поморщился. — Крепок тот гном оказался, лиходей этакий…
— Брат, пропал Мимир, — сухо бросил Хедин. — Невесть что творится с Кипящим Котлом. Один только Урд остаётся, каким и был, но… ты сам знаешь, Граница медленно движется. Мы с тобой об этом…
— Говорили много раз. — Ракот схватил кожаный мех, валявшийся рядом с заменявшей ему плащ шкурой, крепкими зубами выдернул пробку. Полилось красноватое вино, алые струйки побежали вниз по блестящей от пота груди Нового Бога.
— И можешь ты пить такую кислятину, — ужаснулась Сигрлинн. — Я отсюда слышу!
— Освежает, — буркнул Ракот, отбросив опустевший мех. — Сейчас бы ещё гномояду, и голова совсем бы прояснилась.
— Брат! — Хедин поднялся. — Хватит, прошу тебя. Нам и так было непросто тебя дозваться.
— Понимаю, прости, — вздохнул Ракот. — Так порой устаёшь от божественности… Хочешь честной схватки, чтобы равные шансы, чтобы победить, потому что ты…
— Этой радости мы лишены, — Познавший Тьму говорил сухо и ровно, ну ни дать ни взять — строгий учитель. — Я оставил несколько подмастерьев возле Мимирова источника. Они там, впрочем, ничего не нашли и уже, скорее всего, не найдут. Все следы, если и имелись, давно протухли. Матёрый лес поднялся, где там деревня стояла.
— Кому он мог понадобиться и куда деться — мы, пока сюда добирались, чуть языки не стёрли, обсуждаючи, — бросила Сигрлинн. — Ничего не придумали, само собой. Дальние, не Дальние, Спаситель, козлоногие, ведьмаки лохматые…
— Про таких не слышал, — рыкнул Ракот.
Сигрлинн только отмахнулась.
— Если похитили — почему ничего не случилось с Источником? А если что-то от него самого вызнать хотели — то почему ничего с тех пор и не случилось? Ждут? Время ещё не настало?
— Хотела б я на тех посмотреть, кто вообразил, что может у Старого Ётуна что-то силой вызнать, против его воли!
— Молодые Боги тоже не думали, что их кто-то свергнуть может, сестра, — прорычал Ракот. — Мимир мог возомнить о себе слишком много. Мог увериться, что, мол, справится со всем и всеми. Ан не справился!
— И что же? — в голосе Познавшего Тьму звенели льдинки.
— Что, что… Я немедля отправлюсь на поиски. Дашь мне твою Гелерру и её полк?
— Они сражаются в Хьёрварде. Возле Бьёрсвердена. Там, где живут Лунные волки и…
— Отлично! — громыхнул Ракот. — Помогу им справиться там — и вперёд! Мимира надо выручать. Даже если он успел рассказать — не знаю кому! — всё, что знал.

— А что он знал, собственно говоря? — вдруг тихонько спросила Сигрлинн. — Какие тайны были ему открыты? О Мимире вечно говорили, как о «мудрейшем из мудрых», но в чём состояла его мудрость? Он сторожил Источник, верно. Но что он мог знать такого? Молодые Боги не сочли нужным что-то делать с ним, так не значит ли это…
— Ты забыла, как мы искали туда дорогу, Си? Ямерт и компания просто закрыли все пути туда, все дороги.
— Не для всех, — заметил Ракот. — Бран Сухая Рука выбрался. И немало попортил нам крови, если честно.
— Он жил в Хьёрварде, если ты забыл, брат.
— Ничего я не забыл! А откуда он там взялся изначально?
Сигрлинн пожала плечами.
— Выпустили. Специально для этого и вывели. Какое это имеет значение, Ракот?
Бывший Владыка Тьмы не ответил — шагал от стены и до стены, резкими взмахами рубил воздух, что-то бормоча себе под нос.
— Оставайтесь здесь, — наконец обернулся он. — Ты, Хедин, и ты, Си. Я отправлюсь в Хьёрвард.
— Если тебе нужен след, быть может, стоит вспомнить о вампирах? — осторожно посоветовала чародейка. — После исчезновения Эйвилль они… наверняка мечтают о случае показать себя. Вернуть себе расположение Богов, — закончила она с полуулыбкой.
— Только не вампиры, — процедил сквозь зубы Хедин.
Сигрлинн сделала паузу… и понимающе кивнула.
* * *
Над тайным замком медленно поворачивалось небо. Вынесенный далеко вперёд балкон плыл над бездонной, завораживающей бездной Межреальности. Далеко справа вставали огненные протуберанцы; далеко слева тянулись во все стороны ловчими ростками дикие чащи.
— Узнаю моего Хедина. — Сигрлинн сменила белое платье на просторную куртку со шнуровкой, мягкие кожаные штаны и такие же сапоги почти без каблуков, в каких удобно биться. — Дикое прекрасно. Свободное пребудет свободным. Что выросло, то выросло.
Я улыбнулся, несмотря на все мрачные мысли.
— Никогда не был силён в парковом искусстве, ты же знаешь.
— А я б тут уж развернулась, — залихватски сообщила она, глядя вниз. — Во-он те чащи бы повырубила, во-он оттуда завернула бы поток, здесь поставила б скалу с водопадом и озерком…
— Ракот, скорее всего, ничего не найдёт, — вдруг вырвалось у меня. Само её присутствие, тонкий, едва ощутимый аромат её кожи, только её, какой не спутаешь больше ни с чем, сводил с ума, несмотря на все прошедшие годы с веками. — А кому-то надо садиться подле Кипящего Котла и медленно, постепенно, не торопясь разбирать, что же за заклятия там сложились и почему. А ещё козлоногие, а ещё быкоглавцы в Хьёрварде. И нужны новые… подмастерья. Их нужно много. Целая армия, боюсь. А тот, кто прибегает к армиям… В нашей игре он уступает, Си.
— Я… понимаю, — едва слышно отозвалась она, тотчас меняя тон. — Хедин, мой Хедин, отчего ты не подпускаешь меня? Бережёшь по-прежнему? Не можешь простить себе Брандея?
Я отвернулся. Сигрлинн смотрела вниз, но я и подумать не мог, чтобы встретиться сейчас с ней взглядами.
— Си… если что-то с тобой случится сейчас, после всего…
— А я всё никак не добьюсь, чтобы ты осознал наконец — меня убить не так-то легко. И из заточения — любого! — я вырвусь. Рано или поздно. А ты, похоже, решил обложить меня ватой и сдувать пыль! Даже сделал вид, что не понял, почему я так оделась…
— А почему ты так оделась?
— Потому что я тоже отправлюсь в путь, — выпалила она.

— Хватит отсиживаться за твоей спиной, милый мой. Пришла подставить плечо. Сама. Там, где я считаю нужным.
— Постой, погоди. Что ты собралась делать? В какой такой «путь» ты решила отправиться?
Она улыбнулась. Потом ещё раз, и пропущенные, не произнесённые нами обоими слова, казалось, так и падали в бездны Межреальности.
— Позволь мне отбыть в Хьёрвард, помочь покончить с быкоглавцами. А потом Ракот заберёт Гелерру и её полк.
— Что ты станешь там делать? Едва ли Ракот с Гелеррой оставят там что-то для тебя. Разве что пепелище…
— Они отобьют натиск и двинутся на поиски Мимира. Я постараюсь добраться до истока, до тех, кто набирал и насылал на нас эту армию. Я помню вести от твоей адаты — к быкоглавцам присоединились чародеи из какого-то мелкого и диковатого народца. Я бы отыскала наёмщиков, тех, кто вывел их на тропу войны.
— И, наверное, ты не забыла бы о своих Ночных Всадницах?
— Угадал, — засмеялась она. — Не забыла бы.
Я покачал головой.
— Си, не хочу напоминать тебе о тяжком, но разве первая смерть твоя не была…
— Я всё помню и так, мой Хедин. — Она не отвела взгляда. — Дважды создавалась общность тех, что шли за мной, и дважды это кончалось… совсем не так, как мне виделось. Ночные Всадницы и Орден Прекрасной Дамы… я в ответе за них, милый.
— Все мы в ответе, — проворчал я. — Тебя не остановишь, дорогая. Не стану и пытаться, только… только помни об одном премилом законе. Законе, что попортил нам крови больше, чем все остальные, вместе взятые.
— Не забуду, — пообещала она, словно девчонка. — И… и постараюсь найти тебе новых последователей. И…
— Постарайся вернуться. Вот и всё. Целой и невредимой. — Я не мог удержаться. Обхватил её, стиснул, прижал — нежную, трепещущую, словно бабочка, и в то же время твёрдую, словно сталь.
— А ты, мой Хедин? — Она глядела мне прямо в глаза, сквозь глаза и ещё глубже. — Что станешь делать ты? Ракот рвётся отыскивать похитителей Мимира, я разберусь со вторгшимися в Хьёрвард дикарями… Прости, мы с братцем разобрали всё самое интересное!
— Кипящий Котёл, — сказал я с напускной мрачностью. — Кипящий Котёл, если что-то случиться с нашими Источниками, всё прочее утратит значение. Тогда Неназываемого не остановит уже ничто. В общем, придётся мне сидеть в той бездне, в полном одиночестве, обложившись книжками, и вспоминать школьные годы. Никогда не любил головоломных формул и зубодробительных выводов. Это уж скорее было по твоей части, моя дорогая…
— Эритовые обручи… — улыбнулась Сигрлинн. — Сейчас бы не помешали. Вы с Ракотом можете дозваться друг до друга и так, а мы с тобой?
Я взял её руки в свои.
— Мы попытаемся. Сделать кристалл я всё равно уже не успею.
* * *
Замок остался позади, пустой и холодный, враз сделавшийся каким-то чужим и неуютным. Сигрлинн отправилась в Хьёрвард; Ракот исчез ещё раньше — названный брат мой вообще не очень утруждал себя формальными прощаниями. Что ж, Хедин Познавший Тьму вновь один. Дорога к Кипящему Котлу не займёт много времени, однако медлить всё равно не следует.
Познавший Тьму шёл один. Кипящий Котёл — не то место, куда следует соваться его подмастерьям. Может быть, тогда, когда он сам поймёт, что же там случилось.
…А Си заскучала, несмотря ни на что.

Познавший Тьму шёл один. Кипящий Котёл — не то место, куда следует соваться его подмастерьям. Может быть, тогда, когда он сам поймёт, что же там случилось.
…А Си заскучала, несмотря ни на что. Не может просто так, невесть кем, неведомо для чего сидеть в каком-то летучем замке. Да, ни Столпа Титанов, ни Совета Поколения, ничего не осталось, даже платьем не перед кем покрасоваться; мы с Ракотом не в счёт. Здесь уж скорее сгодился бы Макран, особенно если Эстери отвернётся…
Я поймал себя на том, что вновь думаю о них, как о живых. Несмотря на Брандей и Западную Тьму, несмотря на последний бой Ордена Прекрасной Дамы.
Что с ними случилось, в конце-то концов? Погибли «последней смертью», даже не Истинного Мага, а брандейца, слуги Хаоса? Кому достались их души, буде таковые вообще нашлись, в чём я лично не уверен? Спасителю? Демогоргону? Или и вовсе «отправились, как недостойные, в Хель», серыми призраками в унылых вереницах, предводительствуемых Яргохором?
Самая достойная тема для размышлений Нового Бога, Бога Равновесия, направляющегося в одиночестве к Кипящему Котлу…
Хагену в Долине Магов предстоит тоже немало работы. Последнее время о нём я думал с каким-то даже раскаянием. Мы сражаемся рука об руку неисчислимые века, и моя нехитрая попытка обойти его смертность пока что не подводит; но что он получил взамен, мой последний истинный Ученик? Вечное одиночество? Страшное и неизбывное одиночество, несмотря на весёлую и устроенную Долину, одиночество среди тех, кто вставал на многотрудный путь мага, достигал известных высот — и падал. Скажем, когда пришлось давить всё тех же Безумных Богов. А подобных мятежей ведь насчитывалось не один и не два. Ты отлично справлялся с ними, Хаген, вот только хитроумный Игнациус Коппер всё же сумел провести и тебя, и нас, составив свои заклятия.
И если бы не Ракот с его новообретённым Учеником…
Нет, неправильно, оборвал я себя. Мы всё равно вырвались бы. Просто тот способ оказался самым скорым.
…Дикие чащи покорно расступались. Твари Межреальности спешили убраться с дороги. Тропа сама ложилась под ноги. Когда же ещё говорить самому с собой Новому Богу, как не в такие моменты?
…Ямерт и присные, Ямерт и его родня, братья и сёстры. Эти вообще исчезли с наших глаз, нигде не рискуя ввязаться во что-то по-настоящему значимое. Ракот, помнится, отстаивал мысль, что само Восстание Безумных Богов от начала и до конца подстроено «компанией на «Я»», однако меня он так и не убедил.
Восстали тогда те, кто при прочих равных вполне мог сделаться моими подмастерьями, и притом лучшими из лучших. А они — назвавшись богами — подняли целые народы, повернули оружие против нас, даже не зная, кто мы такие. Повернули просто потому, что не желали признавать над собой вообще никакой силы, ни «доброй», ни «злой».
А сколько ещё таких может появиться в бескрайнем Упорядоченном?
Хорошо идти через Межреальность, в одиночку, словно нарочно «нарываясь на неприятности», как сказала бы Си во времена Джибулистана и Голубого Города. Бездна сменяется вознёсшимися над головой (здесь нет «поднебесий») плоскими равнинами, потоки призрачной воды, в какой не промочить ног, устремляются к одной им ведомой цели.
Я возвращаюсь к Кипящему Котлу. Один, как и хотел. Быть может, наедине со мною он окажется поразговорчивее.
* * *
Вечность всегда рядом и всегда за поворотом. Вечность всегда будет ускользать от тебя капризной и ветреной красавицей, призывно взмахнувшей подолом яркой юбки над серой булыжной мостовой пыльного города.

Мы привыкли думать об Источниках Магии именно как о «вечных», как о маяках, в самом прямом смысле этого слова.
Окружавшая Кипящий Котёл пропасть вновь открывалась передо мной, и не требовалось носить высокое и гордое имя Нового Бога, чтобы понять — после нашего с Си ухода здесь что-то изменилось, нечто незримое, чего не увидит даже мой глаз.
Нет, исполинский карниз по-прежнему тянулся, насколько хватало взора; по-прежнему распахивала голодный рот затаившаяся внизу пустота; замерли несокрушимые — или, во всяком случае, кажущиеся таковыми — врата самого источника.
Но что-то сделалось другим. Я ощущал чужие следы, странные, «ни на что не похожие», быть может, сказал бы кто-то другой; но нет, я отлично знал, на что они походят.
Здесь творилась волшба, изрядно смахивающая на чары моего собственного Поколения. Совсем юного, едва ступившего в мир и ещё только обживающего Замок Всех Древних, унаследованный нами от ушедших предшественников.
Мы были молоды, злы и веселы. Безжалостны. «Мир иль наш, или ничей», и никак иначе. Раз «предыдущих», «бывших» не стало, значит, так тому и быть. Их нет, есть мы и мы, конечно же, лучше! Иначе и быть не может, иначе их не заменили бы на нас!
Звёздный меч, меч из искорок Пламени Неуничтожимого, сам прыгнул мне в руку.
Я знал, я ждал. Неужто и впрямь Истинного Мага невозможно убить по-настоящему, можно только «изгнать» на некоторое время, а рано или поздно он всё равно выберется на поверхность?
Неужели наши с Сигрлинн и Ракотом сородичи несмотря ни на что избегли своей участи?
Никогда не говори «невозможно», особенно если тебя прозывают «Богом Равновесия». Кто знает, какие заклятия, какие путы и ограничения рухнули под натиском мечей Ордена Прекрасной Дамы?
Я остановился, ноги словно приросли к тропе. Память услужливо доставала из самых потайных уголков почти позабытые признаки былых чар, коими отличались мои сородичи. Я ощущал их далёкое эхо, подобно тому, как обычный человек чувствует щекой даже наилегчайшее дуновение ветра или ласковое касание солнечного луча. И уже не сомневался: да, где-то неподалёку отсюда в ход пошли заклинания, ведомые только моему Поколению.
Первой мыслью стало позвать Ракота. Но, поколебавшись, я вздохнул и отверг эту мысль. Когда доходит до столь тонких и неуловимых материй, привыкший к буре и натиску бывший Повелитель Тьмы помочь едва ли сможет.
Заклятия. Заклятия. Эхо свершённой волшбы. Нет, Читающие, постараемся разобраться без вас. Помни, Хедин, ты здесь, чтобы понять, что же случилось с Котлом. Если кто-то решил, скажем так, поговорить со мной лицом к лицу, что ж, я не против. Я устал от незримых врагов, старательно избегающих столь любимого Ракотом «честного боя» — всё-таки порой правоту Восставшего нельзя не признать.
Да, пусть приходят. Я готов.
…Врата послушно дрогнули, раскрывая исполинский зев. Со стороны, наверное, казалось, что крошечная живая песчинка, ничтожная в сравнении с исполинскими стенами и бездонными пропастями, медленно вползает в ждущее, вечно голодное чрево.
Внутри, за вратами, ничего не изменилось. Тот же серый камень под ногами, тот же сгустившийся мрак да алая точка Кипящего Котла далеко внизу.
Нет, конечно, оспорил я себя. Здесь побывали. Почти сразу после того, как отсюда ушли мы с Си.
А Котёл, похоже, моему появлению совсем не обрадовался. Мне всегда было легко во Тьме, дороги находились будто сами собой, а сейчас приходилось словно продираться сквозь густой, чернильный мрак, чтобы только увидеть самую чашу Котла.

Хедин Познавший Тьму, Истинный Маг, тот, что бродил по дорогам Хьёрварда и Межреальности, кто говорил с лунными волками и смертными шаманами, взыскуя знания, тогда именовавшегося «запретным», наверное, обрадовался бы трудной задаче. Новый Бог, хранитель пресловутого Равновесия, только вздохнул. Предстояла долгая и, в общем, нудная работа — по ниточке распутывать клубки свободнотекущей магии, стараясь понять, что же пошло не так.
Тоскливый многоголосый писк. Опять эти летучие мыши, и вновь целая стая. Конечно, не просто «мыши», скорее всего — из низших демонов. Но вот что они тут делают, в очередной раз спросил я себя, и в очередной же раз не ответил.
Вместе с Сигрлинн мы спускались к Котлу в полной тишине, как и положено; а теперь мои шаги отдавались гулким эхом, словно надо мной смыкались высокие арки бесконечных анфилад.
Оставшийся в далёком прошлом Познавший Тьму уже бы остановился, сердито прошипев: «Ты идёшь прямиком в ловушку!» — и принялся бы за правильную осаду, не забывая в то же время ограждать себя отпорными чарами.
Я вздохнул. Тогда было проще, куда проще. А сейчас — нет, иди, Новый Бог, избранник Упорядоченного или великого Орлангура или пусть даже самого Творца. Иди прямо, не опуская глаз, ты разом и приманка, ты и капкан.
…И на сей раз Котёл явил свой норов — и дурной нрав — куда раньше. Я не успел достичь даже серого кольца, где покоилась его чаша; по лицу резко хлестнула плеть ледяного ветра, а над самим Котлом — сейчас не скрытым никакими туманами — стали один за другим подниматься тысячи багряных огоньков, точно рой светляков.
Истинные Маги когда-то «поворачивали мир вокруг себя». Новому Богу в этом нужды не было, в нашей с Ракотом власти было возводить запруды и шлюзы, направляя вечносущие потоки силы, куда потребно Равновесию. Это стало таким же привычным, как дыхание для простого смертного; и, только лишившись вдруг воздуха, ты способен понять, без чего остаёшься.
Котёл противился. Он упрямился, не желая расставаться с тем, что составляло его суть, его предназначение — творить и дарить силу, живородящее начало, перводвигатель всего и вся в Упорядоченном. Мутна вода в нём и черна цветом и нелегко — да что там «нелегко», невозможно! — полностью подчинить себе его мощь; но все бессчётные века, пока творимая пустота являла собой единственную защиту от вечно жрущей глотки Неназываемого, ни Котёл, ни Урд, ни источник Мимира никогда не противились нашей воле.
Потому что она была «волей Упорядоченного»?
Или они просто «подчинялись сильному»?
Я замер. Котёл — это не живое существо, не сущность, он не разумен, это просто источник, ключ, место истечения и перерождения великой силы, не имеющей ни конца, ни начала. Так его устроил Творец, отдавший нам свою искру, своё творение, и казалось, так пребудет всегда.
Что ж, неизменного не бывает. Боги сменялись богами и силы — силами; явились в мир Ямерт с роднёй, родился и Спаситель. Дальние, с кем сражались ещё Древние поколения Истинных Магов, перешли к открытой войне — может, и Источникам более не пребывать, неизменными?
Я раскрыл заплечный мешок, принявшись расставлять на сером камне многоцветные кристаллы самых причудливых форм. Альвы Хьёрварда, конечно, узнали бы «основу основ» своего искусства, но именно что «основу основ».
Наделанные (или лучше сказать «понаделанные»?) теми долгими и пустыми ночами в замке, пока Ракот шатался с чёрным двуручным мечом наперевес по варварским мирам, а настоящей, большой войны с козлоногими ещё не разразилось — кристаллы эти в чём-то, наверное, напоминали знаменитые шары Читающих.

Я не могу не мастерить нового. Не могу не штурмовать поставленных мне пределов, пусть даже палаческим топором висит надо мною пресловутый закон Равновесия.
Подобно органным трубам, извлекающим звуки из продуваемого сквозь них воздуха, эти кристаллы отзывались на протекающую сквозь них силу. В общем, «ничего нового», как не без разочарования заметил Ракот, оглядывая мою коллекцию.
— Тавлеи у тебя, по-моему, лучше выходят.
Он не хотел, чтобы я закапывался, чтобы забивался в нору рабочего покоя, мой беспокойный брат. Названый, но тем не менее. Он бы мечтал, чтобы мы странствовали вместе, как в давным-давно ушедшей юности, ещё до Джибулистана и Голубого Города, ещё до Сигрлинн.
Тогда я отшутился…
Кристаллы расставлены. Горят, словно крошечные свечки, всеми цветами радуги. Иные светятся незримо для глаз простого смертного, иные чуть слышно звучат. Настоящий хор; и на самом деле похоже на орган.
Возле Урда эти кристаллы вспыхивали дивной и радостной симфонией, светло-золотисто-зеленоватой, солнце и молодая листва, дробящиеся в каплях воды лучи, шорох волн, набегающих на отлогий и тёплый песок; здесь же, подле Кипящего Котла, я ожидал фейерверка красного, алого, фиолетового, сумрачных цветов с тёмной стороны — но вместо этого кристаллы, все как один, мигом залило чернотой. Сплошной, непроглядной и непроницаемой. Звучащие камни захлебнулись, словно незримая рука грубо заткнула рты всем и каждому.
Котёл не желал говорить. Он хотел, чтобы его оставили в покое.
Чернота, вот мой ответ тебе, любопытный — человек, маг или бог, неважно. Ты берёшь мою силу, мою кровь, соединяешь в себе с рождаемым другими, но не требуй большего.
Прости, но я не могу, беззвучно ответил я так и не прозвучавшим словам.
Что ж, придётся идти долгим путём. Брать каждый кристалл и разбираться, что же вызвало такую тьму. Искать общее. Дело неспешное, медленное, требующее покоя и сосредоточенности.
Нет, любезный, мысленно сказал я. Хедин Познавший Тьму отсюда так просто не уйдёт.
* * *
Тело, человеческое тело, которое мы привыкли носить — сперва как одежду, потом как манифестацию нашего бытия. Я вытер проступивший пот — у Кипящего Котла и впрямь становилось жарко. Ледяной ветер стих, над чашей поднимался туман, постепенно сгущаясь, его то и дело разгоняли мои заклятья. Источник окружало тройное кольцо моих кристаллов, большую часть по-прежнему заливала тьма, но меньшая начинала оживать, являя, однако, совсем не то, к чему я привык. По блестящим граням змеились белые ветвистые молнии, медленно ползли многоногие серые пятна, похожие на громадных мокриц. Все знакомые признаки и ответы куда-то исчезли; иной маг, быть может, сказал бы, что «сила сошла с ума».
Сила, конечно же, с ума не сошла. Над острыми вершинами кристаллов, над заточенными гранями дрожали и таяли отрывистые видения, многоколонный зал, залитый мраком, чёрный куб, ещё чернее и непрогляднее окружающей темноты, и смутные очертания фигуры на этом кубе, узкие прорези горящих красным глаз, сейчас почти закрытых не до конца сомкнутыми веками.
Это было мне знакомо.
Известный нам с Ракотом старший из поколения Новых Магов, известный под одним-единственным прозвищем Чёрный. Обожал громкие слова и красивые жесты. Восседал на агатовом кубе во тьме невесть сколько веков, пребывая «во сне», как утверждал. Потом способствовал прекращению безобразий, учинённых его сородичами в Северном Хьёрварде, насылавшими орду разнообразных чудовищ на лесных поселян. Потом… потом пропал, скрывшись от наших с Ракотом взоров. Тем не менее ни в чём предосудительном его обвинить бы не получилось — он и близко не подходил, скажем, к Эвиалу, пока там орудовали кое-кто из его братцев и сестричек.

Потом… потом пропал, скрывшись от наших с Ракотом взоров. Тем не менее ни в чём предосудительном его обвинить бы не получилось — он и близко не подходил, скажем, к Эвиалу, пока там орудовали кое-кто из его братцев и сестричек.
Вот только почему он появляется здесь, в видениях подле Кипящего Котла?
Работа мага, особенно Мага Истинного — задавать вопросы. Работа Бога — на вопросы отвечать. В этом вся разница. Как утверждают некоторые, «пренебрежимо малая». Вопросов у меня, пока сидел подле Кипящего Котла, накопилось на несколько вполне пристойных «пророческих книг», а вот ответов… Четырёхглазый Дух Познания, полагаю, остался бы доволен.
Источник Магии совершенно точно не желал больше ничего отдавать. Сила по-прежнему исходила из него, но… меньше, чем следовало. Словно Кипящий Котёл и в самом деле стал… выкипать. И показывать дно.
Куда девалось недостающее? Мне казалось, что удаётся нащупать уходящую сквозь изнанку Межреальности ниточку, чем-то напоминавшую след, оставленный Дальними, когда Эйвилль удалось на него напасть.
Тут мне на миг стало совсем скверно, потому что если мои обожатели зелёных цветов дотянулись каким-то образом до силы Источников… то нам с Ракотом только и останется, что приняться за поиски нового Упорядоченного.
Шутка, конечно же.
По старой памяти я записывал, записывал всё, случившееся подле Кипящего Котла. Едва ли эти страницы смог разобрать хоть кто-нибудь, кроме Сигрлинн и Ракота (ну и ещё, конечно, Мерлина, останься он жив), всю эту мешанину странных символов, частично — придуманных ещё Древними, частично — Мерлином, а ещё частью — мною самим, когда выяснилось, что описательного арсенала для той же Тьмы просто не существует.
Привычка, въевшаяся даже не в плоть с кровью.
Котёл меж тем презрительно и недовольно фырчал, булькал лопающимися пузырями, вновь окутываясь клубами сероватого плотного пара, словно ему донельзя претило само соседство с настырным «богом».
Сила уходит, это точно. Словно вода из прохудившегося ведра… нет, конечно же, нет. Кипящий Котёл сам порождает магию, вбирает в себя, и — вновь выпускает на волю. Вечный круг. Вечное преображение. Вечный двигатель, единственный, какой только возможен — первотолчок Творца. Для нас это есть вечность, а для Него — для Него был только один слепящий и яростный миг, совершенно непредставимый для тех, чьё существование растянуто во времени.
И вот теперь Котёл часть себя направлял куда-то «вниз». В неведомую изнанку Упорядоченного, в те «слои реальности», что не реальны даже для нас с Ракотом.
Едва ли сильно ошибусь, сказав, что Источнику это нравилось не сильно.
Волны возмущений расходятся далеко. Сбоит настройка великих потоков, исполинских струн, протянувшихся через всё Упорядоченное — и мои кристаллы заливает чернотой вместо положенного многоцветья или хотя бы зловещего багрянца, но багрянца естественного, положенного изначально.
Словно сухая рука мертвеца-зомби, тянет и тянет Котёл с его исконного места. Я вижу, как искажаются познающие чары, как, изломанные неправильным отражением, они заставляют скручиваться и гнуться, словно ветки, мои кристаллы, что, казалось бы, твёрже твёрдого.
Я не вижу дна, куда устремляется этот поток, не могу различить, кто же устроился там, на другом конце этой жуткой пуповины. Гнев поднимается неуклонно и необоримо, мешает видеть и думать — то, что я вижу, кажется мне чуть ли не хуже того, изначального Ракотова заклятия.
Кто бы ни сотворил эти заклинания, что бы ни свело с ума Кипящий Котёл — он обрекал всех нас, всё Упорядоченное.

Неназываемый, как сказали бы барды,
В логове тесном
рёвом великим
весть подаёт,
падают сосны;
чрево чудовища
чёрно, пусто,
и вопиет;
пиром обильным
настало смирить
зверя утробу. —
и так далее.
Кто бы это ни сделал — Ямерт, Дальние, какие-нибудь слуги Спасителя или ещё кто, — нас они этим обрекли на верную смерть. Может, потому Мимир и исчез, что не дал им сотворить нечто подобное со своим источником, а без него даже этакие мастера не справились с родником, именуемым «истоком Мудрости»?
Пот срывался с висков крупными каплями. Дыхание сбилось. Моё человеческое тело, несмотря на всю, гм, «божественность», имело свои пределы. Да, его можно сбросить, как одежду. И, подобно простому смертному, оказавшемуся без тёплого плаща и стёганых портов студёной ночью, заработать «обморожение».
Несмотря на пот, который вроде бы «от жары».
Глупец, ты гордо решил, что «справишься сам», потому что кто ж ещё, кроме тебя, «познавшего тьму»?
Я тянулся и тянулся вниз, вдоль уходящей в небытие нити, стягивающейся в тонкий, наитончайший волосок. Тянулся, позабыв обо всём, словно Истинный Маг, тот самый, что сдвигал некогда пласты реальности, когда в жалкой лачуге нищенки рождался мой последний настоящий Ученик…
Тогдашняя моя попытка обернулась настоящим штормом в Межреальности, да таким, что с ним едва справился весь тогдашний Совет Поколения.
…А теперь всё началось с того, что лопнул один из моих кристаллов, покрылся трещинами и рассыпался в пыль другой. Нарастало басовитое гудение, а где-то высоко над головой в ужасе метались истошно верещащие летучие мыши; и то одна, то другая из них вдруг складывали крылья, неживым камнем обрушиваясь в бездну.
Нет, не пробиться. Слишком… глубоко, не хватает дыхания; меня словно подбросило невидимой волной, вышвыривая обратно на серый камень, к окутанному туманом Котлу. Взгляд мой затуманило, и, наверное, именно поэтому я вдруг увидал исполинский — и призрачный! — корень, заполняющий пропасть вокруг нас.
Тянулись, жадно подрагивая, истончающиеся отростки, на них оседали капли тумана, почти мгновенно всасывающиеся тёмным нутром, и тогда вверх по корню проходила короткая судорога — точно змея торопилась проглотить добычу.
«Мутна вода в нём и черна цветом. И питает он первый корень…»
Тяжело дыша, едва втягивая воздух сквозь стиснутое спазмом горло, я глядел на открывшееся мне и не верил. На краткий миг приоткрылись врата — мне, Богу! — туда, куда, выходит, вполне могли добраться людские колдуны или гоблинские шаманы.
Кристаллы мои гибли, один за другим, словно доблестные солдаты; серые плиты засыпало осколками, чёрными и острыми, и все они почему-то замирали остриями вверх, словно заточенные шипы во рву, ожидающие вражьего воинства. Котёл нехотя расставался со своими тайнами.
Дрожа, расплывался и таял явившийся мне призрак огромного корня. Куда он вёл, к какому «свету изначальному»? И что же теперь, остаётся только проследить?..
В миг, когда видение исполинского корня угасло окончательно, из Котла вырвался настоящий гейзер кипящей чёрной влаги. Лопнули с жалобным не то стоном, не то вскриком немногие остававшиеся из моих кристаллов, и сам я распростёрся на камнях; а над моей головой забушевал шторм, очень напоминавший тот самый, что сопровождал явление в мир Хагена, моего последнего Ученика.

Хорошо и славно, когда есть сила, с которой можно сойтись грудь на грудь; достойно Бога встать на пути силы, что кажется неодолимой; для того Упорядоченное и держит нас, вручив ключи от рек магии. Давно забытое ощущение поднималось в груди, грело и томило — да, именно так чувствовал я, когда совсем молодым, по меркам Истинных Магов, выходил на первые свои сражения.
Ярость Котла, буйство чистой и незамутнённой силы, силы, не осквернённой никакими заклятиями, изначальной крови моего Поколения — это хорошо, это привычно, это знакомо. С подобными бурями хорошо управлялся в своё время Совет Поколения, ну а теперь я справлюсь и сам. И взбесившиеся незримые валы не причинят никому ущерба, растратив всю мощь на бесплодный штурм возведённых преград, пока всё не войдёт обратно в привычное русло.
Знакомо. Изведано. Понятно.
…Но я так и не смог ни достичь сокрытого дна — того самого, куда тянется нить из Кипящего Котла, ни подняться наверх, по таинственному корню, якобы питающему Мировое Древо. Древо, которое никто никогда не видел.
Я, конечно, имею в виду тех, кто мог рассказать об этом что-то связное и проверяемое.
Извергаемая Котлом сила завивалась прихотливыми узлами, стягиваясь в подобие исполинского многоглавого дракона. Незримая, темнее самой тёмной тьмы и светлее самого яркого света, ощущаемая совсем не глазами, она заполняла чертог Кипящего Котла, всю его кажущуюся беспредельность, подобно змее, кусающей собственный хвост.
Тьма, мой всегдашний союзник, якобы «познанная» мной, если судить по самонадеянно взятому давнему титулу; она сейчас оборачивалась против меня, впрочем, она обернулась бы сейчас против любого, случившегося в чертоге Кипящего Котла.
Сотканный из огненной пыли, из частичек Пламени Неуничтожимого меч оказался у меня в ладони. Путь Ракота, не Хедина, однако утончённые заклинания сейчас уже не работали и сработать не могли — как не могли они сработать, когда Хаген только вступил в этот мир.
Опасно, смертельно опасно сталкивать первородные сущности в открытом противоборстве; всё искусство Истинного Мага как раз и направлено на то, чтобы избегнуть подобного.
…Всё-таки века существования в качестве «приходящего на помощь» сказываются — они да ещё вера, что даже эти силы, вырвавшись на волю, не успеют покончить со мной одномоментно.
Мяло, рвало, вжимало в серый камень. Я давно отвык от боли, от истинной боли — сейчас настал её черёд. Когда я странствовал, лишённый волей мерлиновского Совета власти над огнём, подверженный холоду и голоду, когда мне приходилось сражаться за жизнь своего тела кулаками и зубами — та боль оставалась обычной, болью плоти. Во плоть мы облеклись собственной волей. Мы могли сбросить телесную оболочку, возымей такое желание, не она поддерживала в нас жизнь. Добираясь до незримой сути, нашего астрального естества — кто-то назовёт это «душой», но разве могут Истинные Маги — коих Время не смеет волочь за шиворот пыльной дорогой бытия — разве можем мы именовать это так же, как прочие смертные или бессмертные?
Меч полыхал — и зримым, и незримым светом. Видящие в ночи существа поспешили бы прикрыть глаза или отвернуться, настолько ярко сиял он, и это сияние вонзилось в первородный мрак, подобно изначальной искре Творца, разгоняющего исходный Хаос.
Котёл был в ярости. Тьма в ярости. Их невидимые зубы невесть как, но прорывались сквозь мою защиту — и я уже слепо рубил направо и налево, рассекая впившееся в меня нечто, сотканное из мрака и пустоты, оживлённое сошедшей с ума силой, извергаемой осквернённым Котлом.
Одежда на моём человеческом теле дымилась и вспыхивала, и само тело покрывалось ожогами, но завязавшиеся магические узлы, которые мне так и не удалось распутать, я просто рубил.

Одежда на моём человеческом теле дымилась и вспыхивала, и само тело покрывалось ожогами, но завязавшиеся магические узлы, которые мне так и не удалось распутать, я просто рубил. Звёздный клинок послушно удлинялся, находя очередное сплетение, ещё один сгусток мрака.
Я побеждал. Побеждал, но побеждал не так, не по-Хедински. Подобное скорее подошло бы Ракоту — сила против силы, оружие против мощи, грудь на грудь.
…Но вот разрублен последний из узлов, отчаянно бурлящий Котёл стал успокаиваться, и извергаемая им сила вновь течёт ровно, не встречая преград — однако «вниз» от великого источника по-прежнему тянется тёмная пуповина, и даже мой меч, выкованный из частиц Пламени Неуничтожимого, не в силах её разрубить.
И это не «путь Хедина». Рубить и крушить — удел Ракота, вернее, миф, коий он сам о себе создал. Когда надо, брат умеет медленно и осторожно распутывать самые сложные узлы. Вот и здесь, рубя и круша, ничего не сделаешь.
И это самый сложный выбор, как мне казалось в былые времена, который предстоит совершать Богу — когда крушить, а когда исправлять.
Оказалось, само собой, не так. Главный выбор крылся совсем в ином, привычно ускользая и не давая осознать себя. Я всё старался, искал, ставя задачи и проговаривая возможности; но главное всё равно не давалось: в чем цель моего служения Упорядоченному. Только ли в том, чтобы сохранять его от поглощения Неназываемым или учиняемых Дальними безобразий? Только ли в противостоянии Спасителю, которое, на деле, ещё и не началось?.. И чем дальше, тем больше Бог Равновесия Хедин, бывший Истинный Маг, не знавший ни матери, ни отца, а лишь своё Поколение, становился похож на ярмарочного клоуна, танцующего на проволоке.
Приходилось видывать и такое…
Танец на проволоке. В клоунском колпаке и нелепых башмаках. И оба конца протянутой над пропастью нити утонули в глубоком, непроглядном тумане…
…Тяжело дыша, я распростёрся на камнях. Сила текла ровно, почти невозмущённо, почти, но не настолько, как следовало. Граница остановится на время, Неназываемый придержан — но только придержан.
Потому что хворь Котла не излечена. Мне предстояло добраться до конца чёрной пуповины, не просто разрубив её, не просто заткнув незримую пробоину, но докопавшись до первопричины, до того изначального, что сделало само появление тёмного ответвления возможным.
Не так уж важно, в конце концов, кто додумался устроить это. Слуги Дальних, подручные Ямерта и его сродственничков, сами Падшие, новая инкарнация тех, кто поднимал мятеж Безумных Богов — до этих затейников мы доберёмся рано или поздно. Доберёмся и победим, как не раз побеждали в прошлом. Они проявят себя, сами полезут на рожон, как все, даже лучшие и хитрейшие из наших противников — Дальние.
Но вот заклятие, поразившее Котёл, его несовершенство, его болезнь исправить куда важнее.
Что ж, нас с Ракотом ждёт достойное дело. Нас двоих — Си тут уже один раз побывала, и не знаю, что стряслось бы, окажись мы тут сейчас вдвоём.
Нет. Я терял тебя дважды, Си, и третьего уже не будет.
Я вздохнул, кое-как приводя в порядок плащ и медленно, с кряхтением, поднимаясь. Котёл не любит сильных, он сам — сила. Он может шутить шутки, может внушить невесть что; мне вспомнился акробат на проволоке.
Надо видеть свои слабости, но нельзя забывать и о силе.
Меня ждала дорога обратно, а потом — возвращение. Но это уже должно было быть совсем иное возвращение.
ГЛАВА II
Гелерра, Аррис и другие
Пусть горят миры, пусть рушатся небеса, ученики Великого Хедина пойдут вперёд несмотря ни на что.

Это наш долг, наше право. Наше высокое право. Мы нечасто говорим об этом вслух, как-то не принято. Мы, Его ученики — последний рубеж, что отделяет порядок от Хаоса, жизнь от смерти и свет от тьмы. Мы стражи Упорядоченного, мы гончие псы Равновесия. Мы оставили родные миры, нашим домом сделалось Обетованное. Мы привыкли странствовать под причудливыми небесами и сражаться с диковинными, небывалыми врагами.
То, что мы сделались воинами — не выбор великого Хедина, аэтероса, как зовут его эльфы, или гаррата, как он прозывается среди гномов. Мы не нападаем первыми, мы защищаемся и защищаем.
Великий Хедин не любит, когда мы возглашаем ему хвалы. Он сердится, брови его хмурятся и лоб разрезают морщины. Он скромен, и, наверное, зря — он дал нам всем великую цель. Нет, не дал — мы обрели её сами, — но вывел на торную дорогу.
Он раскрыл пред нами ослепительные вереницы миров, явил ужасающие в своём великолепии бездны и пропасти Упорядоченного, и несказанный — но до чего ж завораживающий! — кошмар Хаоса. Он дал свободу заключённым в нас талантам, помог сделаться теми, кто мы есть сейчас.
И как же нам не любить его после этого? После всех милостей, всех даров и благодеяний? Мы прослыли бы последними подлецами, не отдавай мы великому Хедину, Познавшему Тьму, должного.
Ты научил нас многому, но прежде всего — не лгать самим себе. И я не лгу. Я долго бежала этой правды, пока не призналась — да, великий Хедин, твоя Гелерра любит тебя. Как бога и как мужчину.
О, как же страшно сделалось, когда она впервые произнесла про себя эти слова! Разве можно любить идеал, разве можно в жарких мечтах представлять себе твои объятия, Познавший Тьму? Ведь ты не просто мужчина, не просто маг, пусть даже Истинный — ты Бог. Ты столп Упорядоченного. Как дерзаю я любить тебя?..
Спроси меня, но я не отвечу. Я не знаю, как это случилось, как вошло в мою жизнь и сделалось частью моего бытия. Правильно это или нет, дозволительно, нет ли — оно есть.
…Гарпия Гелерра заложила круг, снижаясь над лагерем своего отряда. Она могла гордиться — мышь не проскочит, комар не пролетит. Ров и палисад, ловушки простые и магические, следящие кристаллы, тройка морматов в дозоре, гномы готовят огнебросы — они их всегда готовят, по-иному Арбаз, наверное, просто не умеет. Тёмные эльфы Арриса вечно подтрунивают над скрупулёзностью Подгорного Племени, уверяя, что утыкают стрелами любого гнома, пока у того ещё и запал не сработает, но никакие стрелы, даже приправленные магией, не сравнятся с разрушительной мощью гномьих бомбард.
Гелерра не скрывалась. Её дело другое: выманить врага на себя, заставить атаковать, растратить силы, штурмуя возведённые учениками Познавшего Тьму укрепления. Внизу, в темноте, остались её соратники — гном Креггер, Аррис и Ульвейн, друзья-соперники, тёмные эльфы, Омаин, тоже эльф, но уже светлый, другие… Самые разные расы, но один язык и одна цель.
Там, на равнине, перед устьем ущелья, чужие колдуны всё открывают и открывают сияющие праздничными огнями арки порталов. Сквозь них валом валят быкоглавцы, несчастные, если разобраться, создания, гонимые на убой. Обманутые. Им обещана славная битва, добрая добыча или достойная воина смерть. Последнюю они и обретают…
Этому надо положить конец. И не просто выведать, куда ведут тайные тропы, не просто изловить ловких чародеев, так хорошо наловчившихся соединять миры короткими переходами — но и сделать это так, чтобы не потерять ни одного соратника.
Да, все и каждый готовы умереть по слову великого Хедина, для того чтобы жило Упорядоченное. Но аэтерос глубоко и тяжко скорбит по каждому погибшему из своих учеников, и потому победа должна быть бескровной.
Народ Гелерры, крылатые адаты, относились к смерти далеко не так трепетно.

Народ Гелерры, крылатые адаты, относились к смерти далеко не так трепетно. Своего черёда не миновать никому, говорят, даже эльфы и те не истинно бессмертны, а всего лишь долгоживущи; и, если дело требует крови, отдай её, ничего не прося взамен. Гарпии жили так испокон веку, грудью прокладывая дорогу клиньям своих стай в вечно-грозовом, изрыгающем молнии небе, и не знали, как может быть по-другому. Над павшим товарищем не положено грустить, надо свершить добрую тризну, с почётными поединками лучших бойцов, чтобы дух ушедшего не скорбел бы, видя излишнее горе друзей.
Так или иначе, она выполнит приказ. Она не просто разгромит атакующих быкоглавцев, она доберётся до открывающих им дорогу колдунов. Любой ценой — любой! — надо взять хоть кого-то живым. Аррис с Ульвейном способны, если очень нужно, заставить говорить даже свежие трупы, но Учитель этого очень не любит, очень, и она, Гелерра, прибегнет в подобному только в самом крайнем случае.
Ну где же вы, быкоглавцы, где ваши союзники-колдуны, с дикой, дремучей, но могущественной магией? Это не ваша война, Учитель не угрожает вашим домам, где бы они ни лежали. Вы сражаетесь храбро и умело, но всё равно исполняете чужой даже для вас самих приказ. Таким, как вы, нечего тут делать. Самое лучшее — объяснить вам, что здесь нечего делать вашему племени, что надлежит вернуться домой, к оставленным пашням и пажитям, а ещё лучше — покаяться в своих грехах перед великим и милостивым Хедином. Но вместо этого вы бросаетесь в бой очертя голову, прямо под стрелы эльфов и огнебросы гномов, под кривые ятаганы орков, под заклятия всех нас, учеников Познавшего Тьму, — и гибнете. Глупо, зря, ненужно. У вас ведь наверняка остались семьи, дети… вы совсем забыли о них?
Да, это Хьёрвард, мир Учителя, мир, где он сражался, где строил свою Ночную Империю, мир, где давным-давно, за многие века до последней схватки, укрепились Дальние. Загадочные, непонятные, противоречивые. Им было всё равно, что говорить — правду или ложь, — лишь бы это вело к достижению цели.
С ними невозможно заключать соглашения и верить на слово. Нет таких клятв, что действительно значили бы для них хоть что-нибудь. Учитель мимоходом, нехотя, упоминал, что с эльфийкой-вапмиршей Эйвилль случилось что-то очень, очень нехорошее — после того, как она, Гелерра, подобрала в Межреальности обломок зеленоватого кристалла, что нёс на себе явный отпечаток упырьей магии. Вампирша сжимала его в свои последние мгновения — пока вырвавшееся из Эвиала чёрное копьё не смело Эйвилль, оборвав её странное и противоестественное, с точки зрения самой Гелерры, бытие.
Что она там делала? То же, что и сама Гелерра, вместе со своими спутниками, включая Старого Хрофта?..
* * *
Ночь стремительно катилась с востока, день покорно угасал, на чистом и безоблачном небе вспыхивали звёзды. Стих ветер, всё замерло, остались лишь тёплые летние сумерки. Высоко-высоко, под самой Луной, промелькнула стремительная крылатая тень, и Гелерра усмехнулась — местные драконы вышли на охоту. Или нет, она ошиблась, это не настоящие драконы, существа древние, могущественные, мудрые, но при этом же — злопамятные, капризные, непредсказуемые и вечно голодные. Под Солнцем Мёртвых пролетел драконейт, молодой недодракон, изгнанный истинными драконами из гнезда, как неспособный встать вровень с ними. Именно этим дурным отпрыскам раса драконов и обязана своей недоброй славой — те драконейты, что посообразительнее, не зная, на ком сорвать злость, как раз и занимались похищениями принцесс да накоплением бессмысленных гор золота. Истинным драконам благородный металл требовался для их изощрённой магии — драконейты только и могли, что валяться на невесть зачем собранных грудах сокровищ.
Гелерра позволила себе проводить несчастного недодракона взглядом, не лишённым сочувствия.

Гелерра позволила себе проводить несчастного недодракона взглядом, не лишённым сочувствия. Вот такие вот глупцы вечно и попадаются в сети алчным колдунам, неугомонным властолюбцам-королям, жрецам-провозвестникам скорого конца света и тому подобным созданиям, от которых в Упорядоченном порядка совсем не прибавляется. Раньше Гелерра даже недоумевала, почему Учитель не покончит с этим отребьем, если потом всё равно приходится вступать в дело им, его Ученикам?
Понимание пришло совсем недавно. Учитель, Хедин-Милостивец — как и брат его, Ракот-Заступник — не указывают никому, как им жить, в отличие от слуг этого «Спасителя», при одном упоминании которого меж бровей аэтероса залегает глубокая складка. Кровожадные чародеи, жадные правители, безумные пророки — с ними люди и не-люди должны справляться сами.
При известной помощи Учителя, конечно же, но, в общем — сами.
Драконейт пролетел и скрылся. Где-то завтра поутру недосчитаются коров в хлеву или овец в кошаре. Огромные когти без труда размечут лёгкие жерди крыши, пасть изрыгнёт огонь, мощные челюсти перемелют подгорелые, обугленные туши вместе с кожей, костями, рогами и копытами. Драконейтам всё равно.
И не так ли «всё равно» и тем, против кого Учитель посылает её, Гелерру, и другие свои отряды?
Гарпия сложила крылья, камнем рухнула к земле, шевельнула плечами, вновь являя ночи белоснежные маховые перья, стремглав пронеслась над лагерем.
Ночь приходит. И ученики великого Хедина вновь обратятся к своему Учителю.
Кто-то называет это «обрядом», хотя на истинное поклонение богам это, конечно, ничуть не похоже. Никто не бьётся челом оземь, никто не бормочет бессвязных молений, не унижается и не унижает.
Адата мягко коснулась земли, не подняв и мельчайшего облачка пыли. Дозорный мормат отсалютовал, проделав щупальцами какое-то донельзя вычурное движение; Гелерра ответила, приложив раскрытую ладонь к сердцу и отведя затем в сторону, словно открывая душу другу и соратнику.
Пора, пора. Смотрят с небес внимательные звёзды, смотрят духи и призраки, смотрит ночной народец, телесный и бесплотный, привыкший вредить разумным.
Пусть смотрят. Пусть завидуют.
Их ведь, пожалуй, даже и жалко.
Никто никого никуда не звал, не приказывал и не принуждал. Гелерре не требовалось слов. Просто по всему лагерю один за другим вставали эльфы, гномы, люди, орки, гоблины…
Посреди лагеря полыхал большой костёр. Соратники Гелерры не скрывались. И не боялись внезапной атаки.
Где-то рядом негромко вели мелодию эльфийские арфы и лютни. Перворождённые поют — впрочем, они всегда поют. И, конечно же, о великой, неземной, непредставимой любви. На меньшее они не согласны.
О любви славно могли спеть и сородичи Гелерры, однако если у крылатых обитателей поднебесья любовь в песнях всегда кончалась свадьбой и полётом вдвоём сквозь молнии, — то у эльфов всё оборачивалось трагедией и расставанием, а то и смертью. Такие уж они, Перворождённые — не могут без высоких слов и чувств. В отличие от орков-варлоков, во всю глотку распевающих что-то своё, изрядно жутковатое. Порой они переходили на общий для учеников Познавшего Тьму язык, и целомудренная Гелерра всякий раз густо заливалась краской, ибо орки прославляли исключительно свои постельные подвиги со всеми деталями. Зачастую пелось там и про то, как нежная эльфийская дева, возжаждав горячих плотских утех, предпочла утончённому сородичу грубоватого, но способного порадовать её орка.
Правда, стоило поблизости оказаться эльфам, как орки мигом переходили на свой собственный язык. Разумеется, ученики Аэтероса все владели самыми разными языками, но неписаные правила приличия позволяли эльфам в этом случае притвориться, будто не понимают слов.

Разумеется, ученики Аэтероса все владели самыми разными языками, но неписаные правила приличия позволяли эльфам в этом случае притвориться, будто не понимают слов.
Кто поёт, кто разлёгся у огня, кто возится с оружием… Обычная, казалось бы, картина для воинского лагеря. Да, обычная, но не слишком — потому что никогда ещё в пределах Упорядоченного не собиралось под одним стягом выходцев из такого множества племён и рас.
В короткий час меж закатом и тьмой, на грани вечерних сумерек, мысли невольно обращаются к тому, что за гранью. За окоёмом, за горизонтом, за краем бытия. И там, за этой гранью, для каждого в отряде Гелерры вставала исполинская фигура Познавшего Тьму. Аэтероса, Старшего, как звали его эльфы. Такого близкого, понятного, всегда спокойного, в простой одежде, безо всяких «огненных мантий» или «волос из пламени». Человек, с которым они сражались рядом. Могучий маг, способный сотворить заклятие, от которого содрогаются миры. Всё так. Но магов — и притом не из слабых — хватало; иные стояли в одном строю с Гелеррой, против иных ей доводилось биться насмерть. Хедин же…
Познавший Тьму был Богом. Богом, не просто магом. Великим, таинственным и непонятным. И этот раскол — между тем немного усталым, скупо улыбающимся человеком в сером плаще, которого ученики привыкли видеть в Обетованном или на бранном поле, и тем, чем он был в действительности, — потрясал воображение.
Ученики часто вспоминали Аэтероса. «Хвала Познавшему!» или «Слава Хедину!» частенько можно было услыхать в лагере. Да и как же не благодарить его? Ведь именно благодаря ему все они, его ученики, стали теми, кто они есть.
Они тянулись к неведомому, каждый по-своему, но тянулись. По двое, по трое. Кто-то благодарил, кто-то просил удачи и защиты ради победы общего дела, кто-то просто шептал про себя его имя, полузакрыв глаза. Пары и тройки становились десятками и дюжинами, ученики невольно тянулись друг к другу — они привыкли вместе идти в бой, и в неведомое тоже направлялись рука об руку. Находился кто-то, искусный в речах, облекавший мысли и чувства других в понятное многим слово.
Жаль, мельком подумала Гелерра, что мы, Его ученики, вечные странники, что нет у нас своего собственного мира, где мы могли бы возвести Ему достойные хранителя Упорядоченного храмы. Про Обетованное не приходится даже и мечтать — Аэтерос никогда не позволит там такого. Да и его брату, Ракоту, это тоже бы не понравилось.
Вот и сейчас — к костру собралось, наверное, до сотни её товарищей. Кто-то, она знала, предпочтёт тишину и одиночество, кто-то просто скажет «Хвала Хедину великому, побеждающему!», кто-то станет горячо благодарить за всё, за совершенно иную жизнь, за честь, за славу — однако они, сошедшиеся к огню, вспомнят павших друзей, и мыслями устремятся к тому неведомому Богу, что незримым для других исполином возвышается за спиной так хорошо знакомого всем Познавшего Тьму, в котором, на первый взгляд, нет ничего ни загадочного, ни таинственного.
Да, он кажется совсем близким и простым. Таким, что можно любить не как Бога, но как мужчину. Пусть даже совершенно безнадёжно и тайно…
Взвивались языки пламени, рядом с Гелеррой оказался Аррис, чуть улыбнулся. Собравшиеся у огня ученики Познавшего брались за руки, потому что они — едины, всегда вместе, и в этой жизни, и за её гранью.
— Хвала Хедину, — негромко выдохнула адата, и ей тотчас ответили десятки голосов.
— Хвала… хвала… хвала…
Нет затверженных канонов и обрядов. Нет священных книг и подлежащих заучиванию текстов. Мы устремляемся мыслью к Учителю, скорбим вместе с ним о павших — не зря же есть где-то у него тайный храм, куда удаляется для размышления сам Аэтерос, храм, посвящённый Третьей Силе, и где хранится память обо всех, кто пал, служа благу Упорядоченного.

— Хвала Хедину, собравшему нас. Хвала ему, на своих плечах держащему всю тяжесть миров. Хвала силе его, и воле его, и его трудам.
Без хвалы ему, благому, не обойтись никак. И, как обычно, горло Гелерре сдавило от подступающих слёз. Учитель, Учитель! Мы любим тебя, всем сердцем. И я тоже — и как Бога, и как отца, и как мужа, и ничего не могу с этим поделать. «Прости меня, прости! — жарко вспыхнуло в груди. — Я знаю, ты любишь другую. Великую и ужасную Сигрлинн, чародейку, а, может, богиню — Гелерра не знала точно. Даже приближаться к ней было страшно. Гарпия не страдала трусостью, но при одном виде Сигрлинн по внутренностям растекался леденящий холод. Она ровня тебе… ну, или почти что ровня. Но я… я… я всё равно буду любить тебя. Ты вынес меня на руках из кирддинской ловушки, и я навсегда запомнила прикосновение твоих ладоней. А ещё ты как-то положил руку мне на плечо, говоря ласково и с заботой, и это я не могу забыть тоже. Быть может — наверняка! — ты сделал это потому, что любишь всех нас, своих учеников, точно детей… но я всё равно не забуду случившегося».
— Хвала Хедину, Победителю, Побеждающему! Ты дал нам силу и указал путь. И мы, твои ученики, с него уже не свернём.
Наверное, многим сейчас видится Учитель, встающий в огне и пламени костра. Без него, наставника и управителя, в пепел обратится всё Упорядоченное. И даже Ракот, великий воин, ничего не сделает один.
— Хвала Хедину, Победителю, Побеждающему!
Единый последний выдох. Хвала Победителю и Побеждающему. Пребывающему таковым вовеки веков. Слава, слава, слава и трижды хвала!
Рядом что-то пробормотал Аррис, что именно — Гелерра не разобрала. Впрочем, тёмный эльф последнее время именно при таких обстоятельствах казался озабоченным, думая явно о чём-то другом.
Костёр, взметнувшийся при последних аккордах прямо к небесам крутящимся столбом яростного рыжего пламени, стремительно умирал, рассыпаясь чёрной золой и быстро отдающими жар углями.
Руки разжимались, ученики Хедина медленно пятились, отступая. Гелерра очень, очень постепенно складывала крылья, буквально «по пёрышку».
Наставало время ночной стражи, а всем прочим следовало отойти ко сну. Завтра, чувствовала гарпия, им предстояла славная битва.
* * *
Она и её собратья дрались — ученикам Мастера это привычно. Сражаться приходилось много — именем Учителя, на благо всего Упорядоченного, за продолжение жизни. Его ученики — не наёмники, война — важное, но не единственное их дело. Они дрались в особом, не похожем ни на какие другие мире — и тут тоже ничего удивительного. Однако на сей раз они дрались в мире, где Учитель прожил целую жизнь, в мире, который считал когда-то своим домом.
Мир назывался Хьёрвард.
Высокая честь, особая честь. Особый мир, из него — вроде бы — помимо всего прочего, начинается тропа к Лунному Зверю. Учитель доверил ей биться там, где стояли его собственные крепости и проливали кровь его собственные армии, в мире, с которого начался его путь, путь, приведший к престолам Обетованного и титулу Нового Бога.
Неудачи не должно быть.
И её не будет.
Они в Хьёрварде, в заветном мире. Здесь в незапамятные времена возвышались твердыни Учителя, здесь аэтерос собирал первые полки своих учеников, выводя их на битву с Молодыми Богами. Глупцы, жалкие и надменные. Они не поняли волю Упорядоченного, противились ей до конца, едва не отправив всё сущее в пасть Неназываемому. Они пали, и поделом. Ни чуточки не жалко. Даже «кроткую Ялини». Если она такая кроткая, то почему не встала рядом с Учителем, почему не подставила плечо? Значит, «родня» оказалась ближе, чем истинная правда, и чего такую жалеть?
Как обычно перед сражением, Гелерра не могла спать.

Они пали, и поделом. Ни чуточки не жалко. Даже «кроткую Ялини». Если она такая кроткая, то почему не встала рядом с Учителем, почему не подставила плечо? Значит, «родня» оказалась ближе, чем истинная правда, и чего такую жалеть?
Как обычно перед сражением, Гелерра не могла спать. Впрочем, адата и не слишком нуждалась во сне. Главным завтра окажется не потерять ни одного из братьев и сестёр по воинству Учителя. Выиграть бой так, чтобы враг не просто был бы разбит, не просто бы устрашился — нет, так, чтобы уцелевший неприятель пал бы в ужасе на колени, умоляя великого Хедина простить им их заблуждения, вольные или невольные.
И Учитель, конечно же, простит. Простит, но велит явить истинное рвение в исправлении содеянного. И это тоже будет хорошо.
Гелерра прикрыла глаза, заворачиваясь в крылья. «Как же я счастлива, — беззвучно повторяла она себе. — Да, это истинное счастье. Я защищаю Упорядоченное, всю его беспредельность. И на плече моём — тень руки Учителя. Да, я люблю его, буду любить всегда, но… если он вдруг бы ответил мне взаимностью… нет, нет, это оказалось бы чересчур. Я сгорела бы, вспыхнула бы и распалась пеплом в единый миг, хотя наше дело, которому мы служим, требует меня всей, всех моих сил и умений. Нет, пусть всё останется так, как есть. Я понесу имя Учителя до самого дальнего предела Упорядоченного, ободряя растерявшихся, сбившихся с пути, нетвёрдых сердцем. В этом мой долг. В этом моё счастье».
* * *
— Справа, адата! — хрипло рявкнул гном Креггер, отскакивая в сторону с изрядным проворством, неожиданным для низкого и широкоплечего гнома.
Гелерра, впрочем, не нуждалась в остережениях. Гномы, конечно, чувствуют подземных тварей куда лучшее её, но и она не вчера на крыло встала. Адата успела взмыть вверх за миг до того, как земля встала на дыбы, пробитая пятью окованными блестящей сталью рогами в два человеческих роста. Пробили — в надежде насадить хоть кого-нибудь на острия — и вновь спрятались.
— Вот погань! — Перемазанный копотью Креггер навёл огнеброс на оставшуюся воронку.
— Оставь. — Гарпия опустилась обратно на землю, тронула старого друга за плечо. — Он уже глубоко, не достанешь.
— Как это «не достанешь»?! Ещё как достану! — по-мальчишески возмутился гном.
— Оставь, — повторила Гелерра. — Бери своих и прикройте нам спину. Вас боятся, проучили наглецов…
Гном самодовольно накрутил на палец тщательно заплетённую перед боем из бороды косицу.
— А как же! Мы им…
Он бубнил ещё какую-то похвальбу, но адата уже не слушала.
Развернув крылья — белоснежные перья среди углей, золы и плавающего в воздухе едкого пепла, — она взлетела.
Сверху Гелерра видела всё узкое, словно вспоротая кишка неведомого чудища, ущелье. Оно вилось, пробиваясь сквозь старые, стёртые временем, ветрами и водой горы. Горы были древние, а вот ущелье — нет, и адата подозревала, что знает, след какого оружия оставил тут этот чудовищный шрам.
Спёкшаяся земля помнила давнюю боль.
Кружащая над вершинами адата управляла своим собственным боем.
Невдалеке лежал Бьёрсверден, откуда начинается дорога к Лунному Зверю; на юге осталась долина Бруневагар. Памятное место. Сколько раз Гелерра перечитывала описание приключений воина по имени Гудмунд, случившихся давным-давно, когда Учитель сам был ещё просто Истинным Магом.
…Гелерра заложила крутой вираж, проносясь над своими десятками. Подмастерья Хедина перекрыли узкое ущелье, по которому из раскрывшегося портала прямо на них катились волна за волной недоброй памяти быкоглавцы.

Подмастерья Хедина перекрыли узкое ущелье, по которому из раскрывшегося портала прямо на них катились волна за волной недоброй памяти быкоглавцы.
И не только они — в их рядах мелькали какие-то маленькие, гарпии по пояс, человечки в просторных коричневых плащах с низко надвинутыми капюшонами. Эти оказались колдунами, и притом весьма умелыми — воздух так и трещал над головами бойцов Гелерры от сталкивающихся заклятий и контрзаклятий.
Малыши в коричневых плащах, оказывается, владели чарами боли и мук. Они не швырялись огненными шарами, нет, их магия впивалась в саму плоть жертвы, так что расплавленные, превратившиеся в сплошной гной мышцы сами собой сползали с обнажающихся жёлтых костей. Сами собой вспыхивали и волосы на голове, в считаные мгновения изгнивали суставы и пальцы падали наземь, продолжая дёргаться, словно чудовищные черви.
Все подмастерья Хедина в той или иной степени владели магией. Были и те, кто вообще не прикасался к оружию, лишь прикрывая товарищей. Атаку они встретили, искажая и меняя пути магических потоков, разрушая вражьи чары и накладывая свои собственные — защитные.
Воздух рядом то и дело вспыхивал — Гелерра умело отбивала нацеленные в неё заклятия низкорослых колдунов, наступавших вместе с быкоглавцами.
Перевернувшись через голову, адата сложила крылья, устремляясь к земле. Она увидела всё, что хотела увидеть. Войско четырёхруких воителей полностью втянулось в узкое ущелье, преследуя медленно пятившихся соратников Гелерры. Кто-то ещё оставался возле портала, но поток извергавшихся из пламенеющей арки быкоглавцев иссяк. Сами врата перехода сияли по-прежнему, наверняка ожидая подкреплений.
Если бы быкоглавцами командовал хоть сколько-нибудь понимающий своё дело предводитель, он бы наверняка уже остановился. Но такового не сыскалось, а может, он успел сложить где-то в ущелье собственную рогатую башку.
Однако Гелерру занимали сейчас не предводители быкоглавцев, не те, кто вёл на верную смерть простодушно-глуповатых и грубых бойцов. Нет, те, кто открывает порталы, кто знает, как, куда и когда их открывать — вот их надо захватить живыми, и во что бы то ни стало.
«Репах, сейчас!»
Радужный змей отозвался тотчас, а ещё спустя мгновение ущелье содрогнулось, земля тяжело вздохнула, шевельнувшись. От глубокого сна пробудились духи камня и скал, дремлющие в горной глубине от сотворения мира. Пробудились, нехотя повинуясь приказу, задвигались, заворочались, недовольно бурча что-то на собственном языке — и разруб в теле старых гор исчез под сплошными лавинами.
Потоки глыб устремились по склонам, разламывались и валились вниз острые каменные клинки вершин, и последнее, что видели в своей жизни несчастные быкоглавцы, были лишь сонмища катящихся валунов.
На войне нет места жалости, адата Гелерра вышла из сильного и воинственного племени, привыкшего к смерти среди яростных грозовых туч — но вот именно этих врагов ей убивать совсем не хотелось. Тавлейные фигурки в чужой игре… Чем быстрее она покончит с этой войной, тем больше могучих, честных, верных, но глуповатых четвероруких силачей останутся со своими семьями и четверорукими же детишками.
Пожалуй, они даже переусердствовали, уничтожив большую часть вражеского воинства, с некоторым раскаянием подумала адата. Скорее, скорее, туда, к порталу, пока главари не ускользнули!
Репах с морматами — вот они, рядом. Все понимают, там их встретят отнюдь не одни лишь мечи со стрелами.
Скорее, скорее, крылья рассекают воздух, ветер свистит в ушах; Гелерра с летучим отрядом стремглав проносится над разом обмелевшим ущельем. Впереди, совсем близко — рукой подать! — портал, и…
Высокую арку заполнило сплошное пламя, словно там полыхал целый город.

Сияющие хрустальные колонны, обрамлявшие врата, раскалывались и медленно рушились, радостным водопадом радужных осколков. Портал закрывался, но не угасал, как обычно, а торжественно сжигал сам себя, надёжно защищая его создателей от тех, что могли попытаться пройти по оставленному в Астрале следу.
Репах яростно зашипел, свиваясь в кольца, Гелерра чуть не взвыла от досады и обиды.
Ускользнули! Опять ускользнули!.. Проклятые, они умны, очень умны. И безжалостны. Бросили своих быкоглавцев умирать под камнями, и мёртвых, и живых, и раненых…
Отряд Гелерры тем временем уже торопился миновать жуткое ущелье, разом обратившееся в огромное кладбище. Надо искать выживших…
— Никогда раньше… — прочистил горло подоспевший Аррис, опуская бесполезный лук. — Никогда раньше такого не видывал.
— Э-э, что ты, эльф, вообще мог видывать, — сплюнул Арбаз, безуспешно пытаясь избавиться от набившейся ему в густую бороду каменной крошки.
— Арбаз! — подняла руку Гелерра.
— Молчу, молчу, — проворчал гном. Уселся на первый подвернувшийся валун и яростно принялся полировать свой знаменитый огнеброс.
Позади эльфы Омаина и гномы Креггера вместе с орками Даррага быстро и споро обходили завалы, то и дело останавливаясь; первые указывали направление, вторые заставляли огромные глыбы откатываться сами собой. Лица бородатых воителей покрывал обильный пот: когда духи камня засыпают вновь, дозваться их почти невозможно. Из-под обломков вытаскивали быкоглавцев, оглушённых, израненных, но живых — только живых. Мёртвые остались там, на дне рукотворной каменной реки.
— Ага! — донеслось из-за спин. — Наконец-то!
Пара дюжих гномов крепко держала под руки маленького человечка в покрытом пылью тёмно-коричневом плаще.
— Целёхонек! — крикнул отыскавший живого колдуна эльф. — Меж камней попал! Ни царапины!
Довольная Гелерра кивнула. Наконец-то. Туповатые быкоглавцы не могли рассказать ничего интересного, хотя совершенно не запирались, на допросах держались со спокойным достоинством и охотно отвечали на вопросы.
Другое дело, что они и впрямь ничего не знали. Ну, или почти ничего.
— Сюда его!
Гномы легко оторвали человечка от земли, так что ноги его лишь беспомощно болтались в воздухе.
Ульвейн сдёрнул с головы пленника низко надвинутый капюшон.
По плечам рассыпались соломенного цвета длинные волосы. В упор взглянули огромные васильковые глаза.
Схваченный оказался девушкой. Ростом, наверное, с известных во многих мирах половинчиков.
— Надо же, — покачал головой Аррис. — И как же ты, красотка, тут оказалась?
Пленница ничего не ответила — глядела на захвативших её твёрдо, не отводя взгляда и не опуская головы.
Вопроса тёмного эльфа она, конечно, не поняла — тот говорил на языке, принятом лишь среди учеников Хедина.
Никто из соратников Гелерры не держал колдунью на прицеле, однако та, похоже, и так поняла, что лучше не пытаться пустить в ход чары.
— Да, красивая, — кивнул Ульвейн. — И кто-то ведь выдернул её из дома. Знать бы ещё, из какого…
— Сейчас узнаем. Репах!
— Сссдесссь.
— Переводи.
— Сссспрашшшифффай, Гхелерра.
— Как зовут, имя как? Откуда она? Как сюда попала?
Радужный змей кивнул — совершенно по-человечески и уставился холодными немигающими глазами в упор на пленницу.

— Сссспрашшшифффай, Гхелерра.
— Как зовут, имя как? Откуда она? Как сюда попала?
Радужный змей кивнул — совершенно по-человечески и уставился холодными немигающими глазами в упор на пленницу. Та прикусила губу, попыталась податься назад — клыки змея блеснули возле самого её лица.
— Ага, опасается всё-таки, — пробурчал Арбаз. — Терпеть не могу этих безумных, что на тебя кидаются… А потом по ночам снятся.
Репах раскачивался из стороны в сторону, не отрывая взора от глаз пленницы. У той задрожали губы, она дёрнулась, словно стараясь отвернуться.
Репах медленно повернул уродливую голову, растянул пасть в подобии ухмылки.
— Аршшши. Её сссаффут Аршши.
— Арши или Орши? — Гелерра помнила, что радужные змеи никогда не используют «о», заменяя её на «а».
— Ффтарае.
— «Второе». Орши, значит, — гарпия тоже взглянула в лицо юной колдунье, та сморщилась. — Откуда она?
Репах вновь кивнул и принялся рассказывать. Получалось поневоле медленно, радужного змея приходилось то и дело переспрашивать.
— Опять та же история, — заметил Ульвейн, когда змей наконец договорил. — Свирепый мир. Твари и чудовища на каждом шагу. Выживают только те, кто владеет магией…
— То же самое с быкоглавцами, — кивнул Аррис. — Просто у них сила вместо колдовства.
— И наниматель… — задумчиво проронила Гелерра. — По виду человек, по талантам — сильный чародей. Явился из раскрывшегося огненного портала и в нём же скрылся.
— Заплатил вперёд, и щедро! — встрял Арбаз. — Золотом!
С точки зрения гнома это явно выглядело несусветной глупостью.
— Правильно, — пожал плечами Ульвейн. — Дальним золото ни к чему.
— Им вообще ничего не нужно, — вставил молчаливый Дарраг, вожак орков.
— Просто же вас нанять, — процедила сквозь зубы Гелерра, склоняясь к самому лицу колдуньи Орши. — Немного золота, и вы идёте убивать не сделавших вам ничего плохого. Почему? Зачем?
Репах молча уставился в глаза Орши, беззвучно переводя вопросы гарпии.
— Жизнь трудна. Золото помогает, — у пленницы дрожали губы, кривилось лицо; всё-таки она была ещё совсем юна, а бесстрастный голос радужного змея, раздающийся у тебя в голове, хладнокровно вынесут считаные единицы. — Семье надо.
— Что нужно было здесь?
— Не знаю. Просто победить.
— Врёшь! — рявкнула Гелерра.
— Анна не ссснает, Гелерра. Чесссстна не ссснает.
— Значит, надо искать дальше, — вздохнула гарпия. Досадливо сжала кулаки — она обязана, обязана была добраться до портала! Конечно, эта несчастная Орши не знает вообще ничего и даже не задумывается. Золото заплачено, а больше её ничего не волнует. А вот те, кто оставался у раскрытых огненных врат, они далеко не так просты, к тому же сама Гелерра ошиблась. Когда они взлетели, их видно было издали, враг успел уничтожить заклятие перехода. Следовало подбираться с земли. И раньше, пока у неведомых командиров противника ещё сохранялась надежда на победу. Как только стало ясно, что армия погибла, как только они заметили белокрылую адату со спутниками, они немедля и без колебаний захлопнули дверь в Хьёрвард. Знали, что делают… Позади, в полузасыпанном ущелье, могут найтись ещё живые, но, скорее всего, как и Орши, они ничего не смогут ответить.

Враг наносил удары, казалось бы, в совершенно случайных направлениях, без ясной цели и очевидного смысла. Теперь вот — Бьёрсверден… А завтра он вдруг бросит эти места и начнёт ломиться в мир среди болот Юга. Может, он просто хочет стянуть сюда отряды Хедина, а истинный его план будет приведён в исполнение где-то совсем не здесь?
Гарпия сердито поморщилась. Как бы то ни было, что случилось — то случилось, осталось лишь доложить Учителю.
Враги на сей раз оказались и хитрее, и упорнее обычного. К тому же они добрались до Хьёрварда, до мира, которым Учитель так дорожил. До Хьёрварда с его удивительными чародействами, до Лунного Зверя, поразительного и невообразимого; до таинственного Альвланда, где жительствовал по молодости сам Учитель; наконец, до Лесов Ялини на крайнем севере, где Хранители её Покрывала бессчётные века хранят сотворённые богиней первозданные чащи. Гелерре хотелось бы побывать там — когда стихнут, наконец, эти сражения.
Что? Ты подумала «наконец»? Уж не устала ли ты воевать, адата? Может, хочешь прилечь, отдохнуть? Зарыться лицом в свежую траву, запахнувшись в крылья, как в плащ?
Нет, нет, невозможно, немыслимо!
Она встряхнулась, отгоняя постыдные мыслишки.
— А с этой что делать станем? — Арбаз кивнул на бессильно обвисшую в руках стражей юную колдунью. — Домой ей уже не вернуться.
Гелерра кивнула. Портал исчез, уничтожен так, что не проследишь, куда тянулась тропа. О родном мире Орши в отряде гарпии никто никогда не слыхал.
Никто никогда не слышал, повторила про себя гарпия. И это выходило очень, очень скверно. Враги постоянно опережали Гелерру и её товарищей на несколько шагов, ухитряясь находить готовых сражаться за них наёмников из мест, где не бывал никто из учеников Хедина.
— Да пусть идёт на все четыре стороны, — пожал плечами Ульвейн.
— Ага, и скольких она в распыл пустит? — прорычал Арбаз, кладя пудовую лапищу на тонкое, почти детское плечо. Орши сжалась, боязливо глядя на бородатого воителя. — Ты, эльф, говорить-то говори, но и подумать не мешает!
— Разбирает тебя, гляжу, Арбаз, — покачал головой не обидевшийся Ульвейн. — Здесь, гм, хватит тех, кто её саму в распыл отправит.
— Арбаз прав, Ульв, — Аррис в свою очередь положил другу на плечо руку. — Мордашка у неё смазливая, но ты вспомни, как её шайка заклятия накладывала.
— С нами пусть останется, — выпалил Арбаз. — Под приглядом, значит. Гаррат не обрадуется, коли мы её тут бросим. Таких дел натворит, что нам же потом и расхлёбывать. А уж сколько народу положит!..
Гелерра давала соратникам выговориться. Она никуда не спешила. Оставлять тут маленькую колдунью со всем её очень даже злым и действенным арсеналом и впрямь никуда не годилось.
— А следить за ней постоянно ты станешь, Арбаз? И уверен, что уследишь? — холодно поинтересовался Ульвейн, скрещивая руки на груди. — С её-то способностями? Аэтерос не обрадуется также и тому, что мы дали наложить на себя чары, словно дети.
— Мы проследим, — ухмыльнулся в бороду Арбаз. — Она у нас и комара не обидит.
Конечно, тащить с собой колдунью из вражеской армии, пусть даже и разбитой, гарпии вовсе не хотелось. Однако гном прав — скольких она успеет убить или замучить, прежде чем встретит кого-то более сильного?
— Растолкуй ей, Репах. Скажи, что она расстанется с жизнью в тот же миг, когда попытается прибегнуть к магии.
Радужный змей уставился в глаза вздрогнувшей колдунье, для верности ещё и прошипев ей что-то прямо в лицо.

Радужный змей уставился в глаза вздрогнувшей колдунье, для верности ещё и прошипев ей что-то прямо в лицо. Та опустила глаза и торопливо закивала.
— Ага, по крайней мере, сможет «да» и «нет» отвечать, — удовлетворённо заявил Арбаз.
Оба тёмных эльфа взирали на гнома безо всякого удовольствия. Происходящее им явно не нравилось.
— Абещщщает, — прошипел змей, выслушав безмолвный ответ Орши.
— Правильно, куда ж ей ещё-то деваться? — пожал плечами Арбаз. — Ничего, мелкая, мы дурь-то у тебя из головы вышибем…
— Это как же? — ледяным тоном осведомился Ульвейн.
— Посредством гномояда! — рявкнул гном. — От него всё зло из мыслей улетучивается, вся грязнота смывается!
— Смывается. Ну-ну. Как хочешь, Арбаз, ты нас с Аррисом из Мельина вытаскивал, и за то мы тебе вечно признательны, но сейчас ты что-то не то затеял. Как есть не то.
— Довольно! — подняла руку Гелерра. — Арбаз не мальчишка. Он за неё отвечает. А нам пора. Учитель должен узнать о случившемся.
* * *
— Гелерра?
Высокий и тонкий эльф застыл изваянием на самой границе света и тьмы, и сам словно ни свет и ни тьма.
— Аррис?
— Не спишь? — Тёмный эльф слитным, неразличимым движением опустился на пятки подле гарпии.
— Спала. Теперь нет, — отозвалась та. — Что случилось? Зачем будил? Нет же никакой тревоги…
— Тревоги нет, потому и будил, — ответил Аррис. Тонкие и на вид даже хрупкие пальцы — если не знать, на что они способны в бою — беспокойно сжимались и разжимались на рукояти кинжала. От эльфа едва ощутимо пахло лесом, несмотря на все усилия сородичей Арриса отрицать всякое родство с эльфами светлыми.
— Что не так, друг? — встревожилась Гелерра, приподнимаясь с походного одеяла и стыдливо запахиваясь в крылья.
— Сегодня опять была хвала. Слишком много хвалы.
Гелерра смешалась. Честно признаться, на миг адате показалось, что тёмный эльф явился к ней совсем не для того, чтобы говорить о «хвале» — надо понимать, о «хвале Аэтеросу».
— Мы словно дети малые, — продолжал тем временем Аррис. — Разве этого достоин Аэтерос?
— Ну… — Гелерра пыталась собраться с мыслями. — Многие, да, благодарят Учителя. Хотя и не все, и не это главное…
— Но это есть, — настаивал эльф.
— Есть. И… пусть будет, — по-прежнему ничего не понимала гарпия, — у нас никого ни к чему не принуждают. Кому-то от этой «хвалы» легче станет — и прекрасно! Что тебя так тревожит?
— Не прославление нужно, — одними губами, едва слышно сказал Аррис. — Не хвала, Гели!
— Мы и не прославляем особо, — та пожала плечами. — Ниц никто не падает, на колени не бухается, лбом в землю не бьётся. А если кто хочет благодарность высказать…
— Вот! Вот оно! — вскинулся собеседник гарпии. — Благодарность!
— А что ж, её совсем быть не должно, что ли? — окончательно растерялась Гелерра. — Запретить, что ли, надо? Аррис, здрав ли ты? Может, тебе вчера в бою по головушке камнем угодили?
— Не смейся, Гели.
— Да не смеюсь я! Тревожусь, что с тобой не так что-то!
— Со мной… — грустно усмехнулся тёмный эльф.

— Да не смеюсь я! Тревожусь, что с тобой не так что-то!
— Со мной… — грустно усмехнулся тёмный эльф. — Со мной всё так. Рука не ослабла, глаз целиться умеет по-прежнему. Ничего не изменилось — внешне.
— А внутренне?
— А внутренне — да, Гели. — Аррис вновь взял её за руку. — Вот ты там, у костра, что делала?
— Как это «что делала»?
— Пела хвалу Аэтеросу? Ведь нет же?
— Не пела… Он ведь этого не любит, забыл? Я просто… просто… думала о нём, устремлялась мыслью к нему, представляла себе его долг, его ношу… Благодарила тоже, но ведь есть за что, Аррис, разве не так? Разве не стали мы все теми, кто мы есть, по благой лишь воле Аэтероса?
— Мы стали теми, кто мы есть, по своей лишь собственной воле, Гели, — в голосе тёмного эльфа зазвучала сталь.
— В-верно… но ведь без него, без Учителя… разве открылась бы нам Межреальность? Разве постигли бы мы все те тайны, что теперь открыты нам? Разве поняли бы мы, за что надлежит сражаться и что хранить?
— Того никто и не отрицает, — кивнул Аррис. — И верно, мы устремляемся мыслями к Аэтеросу, стараемся прикоснуться к… к тому неведомому, что рядом с ним и за ним…
— Непонятно ты говоришь что-то, — покачала головой гарпия. — Учитель наш мудр и добр. Он не терпит зряшных похвал, ему чужды лесть и подхалимство. Сколько он бился, чтобы перед ним не преклоняли колени, не приплетали к имени его всяческие дурацкие титулы, кроме лишь одного — «Познавший Тьму»? Но что дурного, если кто-то и скажет «хвала Хедину»? Я так говорю, да и у тебя тоже случается… Так потому ты ко мне и пришёл? Что неправильно будет Учителю хвалы возглашать? Так ведь оно…
— Я понял, — перебил Аррис, облизнув пересохшие губы. Грудь эльфа часто вздымалась, тонкие пальцы сжались в кулаки. — Не сердись. — Он примирительно коснулся её плеча. — Учителю наши хвалы не нужны, это верно. А то… до многого дойти можно. Вот знавал я один дикий народ — жили те на острове с огнедышащей горой, шло от той горы тепло, поля зеленели, сады цвели. Так те островитяне только и делали, что горе хвалы возглашали — что она им что-то «даёт». Мы вот тоже — за «подарки» благодарствия возносим. Разве в этом дело, Гели?
— Да не возносим мы ничего! — не выдержала адата. — Самую лишь малость, просто от признательности! Разве ж похожи мы на тех же варваров, огненной горе молившихся?
— И непохожи, и похожи, Гели. Главное ведь — чтобы не стали мы, тому дикому племени уподобившись, и впрямь одни лишь хвалы петь или там гимны слагать. Совсем другое требуется от нас, совсем другое!
— Ой, боюсь, не пойму я тебя…
— А ты поразмысли, — сказал эльф. — Я знаю, ты скажешь, мол, мы, эльфы, не можем без пафоса. Но всё-таки послушай. Мы ведь чему служим? — Великому и благому делу, сохраняем всю великую совокупность миров, всё Упорядоченное. Не Хедину-Милостивцу, не Ракоту-Заступнику. И его, нашего Учителя, мы должны понимать. Он ведь не просто такой вот мудрый наставник, опытный маг, который и заклятью новому научит, и подскажет, как лучше его использовать, верно? Он живёт Упорядоченным, чувствует его, словно самого себя. Он часть его, как и мы все, однако и оно словно часть его, и мы тоже, мы ведь тоже часть Упорядоченного. А мы…
— А что мы?
— Словно простые вояки, наёмники, — чуть помешкав, выдохнул Аррис, решившись.

— Прошёл бой удачно, в живых все остались — хвала Учителю! Не чувствуем мы его, не знаем, не понимаем, познать не можем! Стыдно, Гели. Высоко поднялись, на порог к самым страшным тайнам, возле двери стоим — и ни шагу дальше…
— Какие тайны? — изумилась Гелерра. — Какая дверь?
— Откуда сила Аэтероса? — нагнувшись к самому её уху, прошептал Аррис. — Каков тот великий принцип, первоначало, что самое себя явило нам в Хедине, Познавшем Тьму, друге нашем и учителе, но никак не Боге?
— Как «не Боге»?! — перепугалась Гелерра. — Хедин, Учитель, Аэтерос, он… Бог!
Аррис досадливо поджал губы.
— Ты не совсем понимаешь, Гели. Хедин, наш Учитель, он, конечно, Бог. Но он — ещё не весь Бог.
У гарпии голова шла кругом.
— Как так — «не весь»?
— Кто создал Упорядоченное? — ответил вопросом Аррис. — Кто дал первотолчок всем рекам Магии, благодаря коим творятся все наши заклятия? Кто породил жизнь, кто сотворил все бесчисленное множество живых существ?
— Т-творец… Вечный и великий… так говорил Учитель, когда его спрашивали…
— Вот именно, — горячо подхватил Аррис. — Вечный и великий, непознаваемый Творец. Мы не знаем о нём ничего. Вернее сказать, не знали.
— Я не понимаю тебя, — беспомощно развела руками адата.
— Если бы я всё понимал сам, — едко ответил эльф, — то говорил бы с тобой совсем иначе. Вещал бы, а не говорил, Гели. Но сдаётся мне, что Хедину, Познавшему Тьму, Учителю и Аэтеросу, нужны не только лишь послушание наше, или даже любовь к нему, искренняя и настоящая.
— Как же… не любовь если… А… что ж тогда?
— Он один на один со страшным, ужасным и нами непредставимым, Гели, наш Учитель. Он один смотрит в бездны, о которых мы даже не догадываемся. Говорим привычное «хаос», «Творец», а что за ними — нас не касается, Аэтерос думает за нас, мы лишь сражаться должны. А его стража, его ноша — куда тяжелее. Так что нужно ему…
— Что же? — Адате стало совсем не по себе.
— Его самого нам познать требуется. Его самого.
Его и то начало, что за ним.
— Ох!
— Не «ох», Гели. Верность моя делу нашему от этого не пострадает. По одному слову в бой идти — это и дикари могут. Как те, с которым мы тут воюем. А ты познай его, пойми его, что за ним, какая тяжесть на нём… вот тогда и говори. Обещай, что подумаешь, хорошо? — Эльф внезапно поднялся. И закончил, уже уходя, совсем уж непонятно: — Мы же не просто армия. Не просто воинство…
* * *
Ночные слова Арриса, тёмного эльфа, разбередили-таки её, признавалась себе Гелерра. Познать Аэтероса, познать великого Бога, познать Учителя! Не просто в бой идти по его слову, но — познать. Разве не такого признания, истинного признания, заслуживает он за все его благодеяния?
Да, но как? Как познавать непознаваемого Бога? Она, Гелерра, неплохо владеет кое-какой боевой магией, но и только. Нет, не «и только», не стоит совсем уж скромничать. Но познавать Бога? Тут даже с какой стороны подступаться, неведомо!
От всего этого голова шла кругом. Хорошо ещё, что наступило утро, приходило время простых и понятных воинских дел, знакомых, во всём привычных.
После уничтожения всей армии быкоглавцев и их низкорослых колдунов-помощников, после того, как сгорел портал, приведший их в Хьёрвард, внушительному отряду Гелерры, казалось, тут нечего стало делать.

После уничтожения всей армии быкоглавцев и их низкорослых колдунов-помощников, после того, как сгорел портал, приведший их в Хьёрвард, внушительному отряду Гелерры, казалось, тут нечего стало делать. Однако Аэтерос, выслушав рассказ адаты и взглянув на трясущуюся Орши, не смевшую даже поднять глаз на розоватый кристалл, только покачал головой.
— Оставайтесь тут. Они ударят вновь. На этот раз постарайтесь не дать им уничтожить портал. Или в крайнем случае перехватите заклятия его закрытия, они тоже могут навести на след. Так к чему они старались прорваться?
— Не ведаю, Учитель, — развела руками Гелерра, готовая сгореть от стыда. — Мы взяли пленных, но это просто бойцы, ничего не знающие об истинной цели их похода.
— А эта? — Взгляд Познавшего Тьму упёрся в маленькую колдунью, и Орши сразу же плюхнулась на колени, слабо подвывая.
— То же самое. Наёмница. Служит за золото. «Надо просто победить», вот и всё, что я из неё выжала. Репах, радужный змей, тоже толком ничего не смог увидеть.
— Тогда оставайтесь и ждите их следующего прорыва.
— Учитель, но что, если они не вернутся? — дерзнула адата.
— Вернутся, — хмуро бросил Хедин. — Туда, где погибла их целая армия, они вернутся непременно, хотя бы для того, чтоб выяснить, что с ней случилось. Сообщай о себе ежедневно, Гелерра.
— Слушаю и повинуюсь, Учитель…
— К вам скоро наведается мой брат, — вдруг сумрачно сказал Познавший Тьму. — Вы нужны ему… для некоего дела. Быть может, он тоже сможет помочь вам закончить здесь.
— Мы всё сделаем, аэтерос, — со всей почтительностью отозвалась гарпия. — Управляющие ушли, но в следующий раз, буде таковой случится, мы их не упустим. Ни за что.
— Не зарекайся, славная адата, — покачал головой Хедин. — Дело сейчас складывается так, что у нас нет лишних недель или даже дней. Ждать бесконечно мы не можем, бить следует наверняка. Ракот поможет.
— Слушаю и повинуюсь, Учитель, — поклонилась Гелерра.
Хедин только вздохнул, и розоватый кристалл угас.
— Прохиндеев этих второй раз упускать не имеем права. — Адата обвела взглядом соратников. — Брать их за хвост, за гриву или что там у них найдётся!
Аррис, Ульвейн и Арбаз дружно кивнули. Ладонь гнома лежала на плече бурно рыдавшей колдуньи Орши — взгляд Учителя дано выдержать далеко не каждому.
— Воля аэтероса ясна и чётка, — поддержал Ульвейн. — Останемся здесь и подождём. Пока что порталы открывались не абы где. Самое большее — лигах в десяти от первичного. Будем надеяться, и в этот раз так выйдет. А там и великий Ракот подоспеет.
«Именно», — согласился и Репах, прибегая для быстроты к мыслеречи.
— Если атакуют вновь — надо, чтобы они до последнего момента думали б, что побеждают или, по крайней мере, не проигрывают бесповоротно, — продолжила Гелерра. — Значит, будем отходить…
— Только чтобы эльфы не переусердствовали б, панику изображая, — с ухмылкой проворчал Арбаз. — А то раскусят нас — и поминай как звали. Сбегут и снова портал захлопнут.
— Эльфы б не переусердствовали! — упёр руки в бока Ульвейн. — Смотри, Арбаз, как бы твои гномы не…
— Бросьте, друзья, — вмешался Аррис. — Адата правильно говорит. Врага надо выманить. И не контратаковать до самого последнего момента, пока не подберёмся к их набольшим вплотную.

Врага надо выманить. И не контратаковать до самого последнего момента, пока не подберёмся к их набольшим вплотную. Думаю, как раз гномы со своими огнебросами справятся здесь лучше всех.
Гном аж покраснел от удовольствия.
— Когда за дело берётся мой добрый друг Арбаз, не остаётся никого, кому вопросы задавать, — ухмыльнулся Ульвейн. — Разве что обугленным костям, да те едва ли особенного много чего рассказать сумеют.
— Не волнуйся. — Адата поморщилась, припомнив что-то. — Там такие маги, что как бы от самого Арбаза угольки не остались. Репах и морматы, — мы взлетаем и прикидываемся, что берём их в клещи, но ни в коем случае не приближаемся. А то опять спугнём.
— Ага, и пока они на вас пялиться будут, мы-то по земле и подберёмся! — пристукнул пудовым кулачищем Арбаз.
— Праффильна, — прошипел-просвистел Репах. — Ссстанем крушшиться так, шта те никуда бальшше и не гхлянут.
На том и порешили.
* * *
Укреплённый лагерь остался на прежнем месте. Во все стороны Гелерра выслала дозоры, морматы дисциплинированно разлетелись кто куда. Новый портал может открыться в любой миг, надо быть готовыми.
— Орши!.. Вели ей, чтобы перестала реветь, Репах.
Радужный змей приблизил уродливую голову к самому лицу маленькой колдуньи. Та тихонько взвизгнула и судорожно попыталась подавить рыдания, размазывая слёзы по щекам грязными рукавами.
— Фу, — поморщилась донельзя чистоплотная гарпия. — Заставь её хотя бы постирать своё барахло, Арбаз, раз уж за ней смотришь.
— Смены никакой нет, — развёл руками гном. — Были б половинчики в отряде, а так…
— Ага, и вопрос сей никак не разрешим, — буркнула адата. — Орши! Расскажи ещё о том, как тебя вербовали…
Репах перевёл.
Круглолицая пленница последний раз громко всхлипнула и, ещё постукивая зубами от непрошедшего страха, принялась говорить.
Гелерра слушала безыскусный рассказ, пытаясь понять, откуда же к простодушным обитателям того мира пожаловал искуситель-вербовщик. Репах старался как мог, однако на странных словах спотыкался и он, когда приходилось подбирать близкие понятия.
…Сородичи Орши жили кланами, окружённые жестоким, жутким миром, где у слабого не оставалось шансов. У каждого в клане — своё место, свой манёвр. Власть у того, кто лучше колдует, неважно, мужчина это или женщина. Тёплые заболоченные джунгли постоянно извергали в сторону людских поселений целые волны плотоядных чудовищ — в этом, собственно, не было ничего удивительного; Оршины соплеменники не могли похвастаться силой, приходилось брать хитростью. Сиречь колдовством.
…Вербовщик появился из ниоткуда. Просто вышел неким утром к дозорным, окружавшим возведённую на сваях деревню клана Орши. Одним мановением руки и блеском зелёного пламени уничтожил огромного монстра, по глупости вознамерившегося им позавтракать — чем произвёл, как и следовало ожидать, неизгладимое впечатление на весь клан.
— Интересно, — заметил Аррис. — Жизнь тяжёлая, у каждого колдуна — или колдуньи — своё место, заменить не так просто, а они за здорово живёшь записываются на неведомую войну! И зачем им золото в их болотах? Что там на него купишь? Наверняка что сами вырастили, то и едят, а не торгуют!
Глаза Орши забегали, стоило Репаху спросить об этом в упор.
Оказалось, что вербовщик силён, очень силён. Он обещал защиту — амулеты-обереги, что не подпустили бы чудовищ к селениям.

Старейшины не поверили; однако им были явлены доказательства. Воздвигнутые сторожевые столбы-тотемы, увешанные вываренными черепами болотных тварей, в чьих пустых глазницах вечно тлело гнилостно-зелёное пламя, и впрямь надёжно удерживали чудовищ на почтительном расстоянии от деревень. («Некромант, не иначе!» — тотчас вставил Арбаз).
Открылись дороги, от городка к городку пролегли первые караванные тропы. Появилась и торговлишка. Освободилось множество колдунов — и тогда им предложили наняться в войско.
— Как оно называлось? За кого нужно было воевать? — Гелерра наклонилась, вперившись горящим взглядом прямо в глаза маленькой колдуньи. — Отвечай! Даже самые прожжённые наёмники знают, за кого и против кого сражаются!
Орши попятилась, глаза у неё снова намокли.
— Да погоди, погоди, адата, — прогудел Арбаз, покровительственно кладя широченную ладонь Орши на плечо. — Прожжённые наёмники, может, и спрашивают. А эти-то с чего? Они вообще не знают, что это такое!
— Против кого надо было воевать? — Гелерра метнула на гнома сердитый взгляд и вновь воззрилась на пленную колдунью. — У вас так принято? Неважно за кого, неважно, против кого, лишь бы звонкую монету платили?
— Ты её совсем запугала, адата…
— Арбаз! — вскинулась гарпия.
— Хорошо, хорошо, молчу, молчу… — недовольно буркнул гном.
— Такую запугаешь, — зло бросила Гелерра. — Она врёт, Арбаз. Ей должны были объяснить, против кого и за что она сражается. В чём цель. Где та вражья столица, которую отдадут победоносным воинам на три дня?
Орши хныкала, мотала головой, опять размазывала слёзы и сопли, однако так ничего и не ответила, кроме «Сказали — убивать врагов. Нам давать золото».
— Но когда ты должна была вернуться домой? — настаивала гарпия. — Сколько длиться службе?
— Как победим, — давясь плачем, только и могла ответить пленница.
— Или беспросветно глупа, или донельзя хитра, — отметил молчавший всё время Ульвейн, когда Арбаз увёл, наконец, Орши. — И то и другое весьма некстати.
— Предпочту думать как о хитрой, — мрачно сказала гарпия.
* * *
Вечером, когда были проверены посты и когда все разошлись по собственным шатрам — в кои-то веки смогли поставить хороший, годный лагерь! — Аррис вновь пришёл к Гелерре.
— Ты подумала? — начал он без предисловий.
— Д-да, — помедлив, призналась гарпия.
— И что? — Он потянулся, задул светильню.
— Н-не знаю, — Гелерре отчего-то сделалось страшновато и неуютно. — Как всё это может быть?
— Я думал, — признался Аррис, — думал, как мог, потому что никаких книг на эту тему нет и взять их неоткуда, разве что сами напишем.
— Как можно «познавать» аэтероса? — недоумевала адата. — Я думала, думала… и ничего!
— Эльфы познают мир, не только ощупывая руками или осматривая глазами, прости за столь банальное сравнение. — Аррис сел, как-то совсем не по-эльфийски ссутулившись и спрятав ладони меж сдвинутых колен. — Да и не только эльфы… гномы тоже. Не всё ж пиво пить…
— Выход из тела, — догадалась гарпия.
— Выход из тела, — кивнул тёмный эльф. — Выход из тела и странствие… в Астрал и дальше.

— Выход из тела и странствие… в Астрал и дальше. К тому, что есть источник, первопричина аэтероса.
— Мудрёно говоришь, — призналась Гелерра. — Но я-то тебе зачем?
— Вы ведь тоже умеете выходить из тела, — Аррис взял адату за тонкое запястье. Та слегка покраснела в темноте, но руку не отняла. — Когда летите меж грозовыми тучами, когда мчитесь среди молний… разве не так?
Гелерра кивнула.
— Вот и давай попытаемся.
— Что, прямо так? — Адате было страшно, очень страшно. Словно Аррис звал её в какие-то неведомые бездны, бездны совсем иные, чем даже Межреальность и Хаос, бездны, недоступные обычной магии.
— Нам надо искать, Гели, — мягко сказал Аррис, глядя ей прямо в глаза. — Нам и никому иному. Но это не просто сплести какое-то там заклятие.
— Почему?
Эльф терпеливо улыбнулся.
— Творец открыл нам то, что хотел открыть. Ему не построено храмов, у Него нет служителей. Мы знаем о Нём лишь из книг, книг, данных Учителем. Это значит, что Он не хотел всего этого, поклонения, жрецов, всего подобного. Однако Он даровал нам пытливый ум, Он создал нас взыскующими истины, Он хотел, чтобы мы сами искали ответы. Что ж, давай искать. Прямо сейчас. Ты готова?
— Н-нет. Наверное. — Гелерра обхватила руками голову. — Надо… очиститься как-то. Во всех смыслах.
— Верно, — подхватил Аррис. — Чистота — наш дар Ему. Ему, Неведомому, проявившему себя в Учителе. Мы познаем именно Аэтероса, явленного нам. Не что-то ещё. Совершим же омовение, очистим дух от суетного. Дела войны — делами войны, ночь же принадлежит нам.
— На войне ничего не принадлежит нам. — Гелерра уцепилась за соломинку. — Мы все принадлежим войне. И победе.
— Неужто я так плохо сказал? — удивился Аррис. — Наш долг Аэтеросу никто с нас не снимет, конечно же. Но начальствующий над воинством лишь тогда чего-то стоит, когда подначальные ему не глядят ему всё время в рот. Гелерра, ты сделала всё, что нужно. Все ученики Аэтероса опытны и бывалы. Дозорные не уснут, врага не пропустят. Перестань отыскивать отговорки. Идём.
…Очисти тело, крылья и мысли. Зажги свечи, пусть малые огоньки послужат маяком твоей душе, когда ей надо будет возвращаться обратно.
Аррис и Гелерра сидели друг напротив друга, взявшись за руки, словно дети.
— Конечно, лучше всего, наверное, был бы пост, — задумчиво говорил тёмный эльф, когда они уже устроились, взялись за руки, но ещё не закрыли глаза, начиная духовную работу. — Тело, очищенное от смутных ал-каний плоти… Хотя, наверное, это больше для гномов. Очень уж поесть любят. И выпить, кстати.
Они дышали ровно, размеренно, в унисон.
— Устреми мысли свои к Аэтеросу, — вполголоса говорил Аррис, не открывая глаз. — Устреми мысли к делам его, к словам его, к облику его. Узри его тень, проникни в неё, стань ею. Замри за спиной Учителя, повторяй жесты его и слова, не отрывай взгляда от него. Пусть порывы силы, повинующиеся ему, подхватят тебя, ибо ты невесом. Иди против ветра, ибо он предназначен не допускать до силы недостойного. Иди и смотри, будь готов к опасности, ибо бездна сил алчна и голод её неутолим…
Гелерра старательно повторяла. «Выход из тела» был ей и впрямь хорошо знаком, гарпии на самом деле пользовались этим при полётах в бурном грозовом небе, среди яростно блещущих молний. Если стае требовалось пробиться сквозь сплошную завесу изрыгающих блескучие стрелы облаков, кто-то один совершал обряд, незримо устремляясь вперёд и подсказывая сородичам дорогу.

Бесчувственное тело такого проводника несли на руках товарищи по перелёту.
Учитель… Аэтерос… Познавший Тьму… Ты рядом — и ты настолько далёк. Мы говорим с тобой почти каждый день, мы видим тебя, ты на расстоянии вытянутой руки — и ты недоступен, непонятен, страшен. Страшно стоящее у тебя за спиной, ужасна повинующаяся тебе мощь, и, на самом деле, что привело тебя в мир, какие силы наделили властью?
Ты рядом, встать подле тебя так просто… слиться с твоей тенью — ещё проще…
Она и в самом деле видела Хедина. Усталый и одинокий, Познавший Тьму застыл на краю исполинского утёса, озарённый единственным лучом, проникавшим сквозь затянувшие всё небо грозовые тучи. Блистали зарницы, надвигалась буря; но разве это может испугать адату, свободную дочь свободного полёта?
Утёс, огромный, давящий, вознёсся прямо посреди равнины; такого не бывает в обычных мирах. Горы жмутся к горам, камень — к камню, словно боясь вековечного своего одиночества. Разумеется, думала гарпия, утёс — не более чем символ, обозначение чего-то иного, быть может — величия Аэтероса и его же одиночества? Одиночества, несмотря на… волшебницу Сигрлинн?
А что это у него за спиной? Что за странное призрачное древо вздымается там, дразня глаз размытыми, ускользающими очертаниями? Оно не вещественно, оно словно марево над раскалённой пустыней, смутно угадываются переплетения огромных корней, словно навек уснувшие змеи, вздымается к поднебесью, пронзая облака, неохватный ствол, кажущийся отсюда просто стеной.
Великое древо. Адата хочет вглядеться — но налетает ветер, очертания дрожат и тают, остаётся лишь одинокий Аэтерос на вершине.
Порыв урагана вцепился в полы тёмного, видавшего виды плаща, они затрепетали, разворачиваясь, подобно крыльям. Аэтерос только повёл плечами, по-прежнему всматриваясь с высоты обрыва вниз, где Гелерра смогла разглядеть лишь смутное мельтешение множества фигурок. Багряные вспышки озаряли низкий горизонт, где-то полыхали пожары, где-то стеной обрушивались наземь ливни, где-то всходили светила или звёзды.
Учитель смотрит в мир, подумала адата. Смотрит и скорбит. Он желает добра, он хочет защитить от боли и бедствий, но руки его связаны. За спиной его бушует буря, и это не простая гроза.
Где же Аррис? Гелерра оглянулась, но тёмного эльфа нигде видно не было. Невольно взгляд адаты скользнул вдоль единственного золотого луча, освещавшего замершего Учителя. Туда, подумала она. Против ветра, на грозу.
Она взмахнула крыльями, отрываясь от каменистой мёртвой земли. Аэтерос так и остался стоять — он ведь меня не видел, мельком подумала гарпия. В грудь сразу же толкнулся ветер — у земли, как ни странно, царила полная тишь, но стоит подняться, и неведомые силы дают тебе понять — поворачивай назад, эта дорога не про таких, как ты. Она попыталась оглянуться — одинокий утёс над бездной, тёмные тучи вокруг, скрытый мглою мир далеко внизу и фигура Учителя, словно вросшего в землю.
Яркий луч теперь светил ей почти в лицо, всё свирепее и яростнее завывал ветер, норовя прижать адату к земле; она лишь сильнее взмахнула крыльями. Учитель остался внизу, быстро уменьшаясь, а Гелерра, напротив, упрямо забиралась всё выше и выше. Взглянула вниз — ничего, одна серая хмарь да тонущий в ней золотой луч. А впереди — лишь серо-чёрные тучи да проблески разящих молний.
Ветер всё усиливался, норовя сломать адате крылья, швырнуть обратно, на землю, однако Гелерра привыкла бороться и не с такими штормами.
Ещё, ещё немного — и она нырнёт в то загадочное окно, откуда устремлялся к Учителю озарявший его мягкий и тёплый свет. Там крылась тайна, там, там, там…
Гелерра тянулась изо всех сил, однако ветер крепчал и набирал силу с каждым мгновением, совсем рядом хлестнула блистающая плеть молнии.

Там крылась тайна, там, там, там…
Гелерра тянулась изо всех сил, однако ветер крепчал и набирал силу с каждым мгновением, совсем рядом хлестнула блистающая плеть молнии. Адата перевернулась в воздухе, скользя на широко расправленных крылья, и…
— Гелерра! — На лоб лилась ледяная вода. Это казалось невыразимо, божественно прекрасным, хотя вроде как жары она не испытала.
Над гарпией склонялось встревоженное лицо Арриса. Из носа тёмного эльфа стекали две тонких струйки крови.
— Ты падала?
— П-падала? Нет… ветер… не подняться…
— Что ты видела? — голос Арриса дрожал от нетерпения. — Что тебе открылось?
— Утёс. Огромный утёс, и Аэтерос на нём. Одинокий, совсем одинокий. Мир… мир внизу, но его было не разглядеть. И потом луч, золотой луч из-за облаков. Он озарял Учителя и я… В общем, я полетела по этому лучу, но не добралась даже до нижней их кромки. Молнии. Ветер. Буря. А потом — ты меня позвал.
Тёмный эльф покивал.
— Я не видел ни утёса, ни облаков. Аэтерос стоял на дороге, и его точно так же освещал золотистый свет.
— Ты его тоже видел? — изумилась Гелерра.
— Видел, Гели. Тот луч мы с тобой видела оба. И это значит, что мы и впрямь продвигаемся.
— Куда? — немедленно спросила адата.
— К познанию Учителя, разумеется. Эти образы и видения, конечно же, не случайны. — В руках Арриса появилась внушительного вида книга в переплёте из настоящих досок, запертая на амбарный замок. — Запиши сюда всё, что ты сделала или увидела. Нет-нет, только не смотри на мои страницы! Ценно лишь своё собственное.
Гелерра послушалась. На желтоватой тонковыделанной коже одна за другой возникали лёгкие летящие строчки, написанные алфавитом и языком учеников Хедина.
— После этого не забудь записать это же своим собственным языком, — сказал Аррис, что, не отрываясь, глядел ей через плечо.
— Зачем?
— Никто не знает нашего наречия, кроме лишь нас. Кто знает, быть может, эта книга станет началом… — Он оборвал себя. — Я тоже записал. Тёмные эльфы разбросаны по разным мирам, но в основе продолжают сохранять старый праязык Перворождённых.
— А вы и в самом деле Перворождённые? — поинтересовалась Гелерра.
— Никто не знает, — одними губами улыбнулся Аррис. — Кто-то из моих соплеменников верит, что это именно так, другие не согласны. Зато с этим не согласны все как один гномы. Завтра мы с тобой попробуем снова, хорошо?
— Мы на войне, не забыл?
— Не забыл. Но даже если новый портал откроется завтра — поиск наш оставлять нельзя.
* * *
Так и случилось. Следующий портал появился ровно в том же самом месте, что и исчезнувший. Огромная сияющая серебром арка сама собой соткалась в самый глухой полуночный час, и из заполнявшего портал холодного пламени двинулись быкоглавцы — шеренга за шеренгой, по сторонам их колонны семенили сородичи Орши.
Неведомый кукловод сделал очередной ход, послав на убой ещё одну армию собственных марионеток.
Учеников Хедина не требовалось подгонять, и их же было очень трудно застать врасплох. Лагерь поднялся, словно единое целое, без малейшего непорядка или неразберихи; один за другим взмывали вверх морматы, сомкнув ряды, маршировали гномы; рассыпным строем, приготовив луки, крались сквозь ночь тёмные эльфы; и они, всяк зная свой манёвр, покидали лагерь со спокойной уверенностью, что вернутся назад.

Они верили и в своё оружие, и в своё умение.
Гелерра расправила крылья, готовясь взлететь. Насколько же лучше, когда враг — вот он, на ладони, шагает, блестя доспехами!
— Повелителя Ракота пока ещё нет, — заметила гарпия соратникам. — Боюсь, не успеет к самому интересному.
— Нет, значится, нет, — прокряхтел Креггер. — Делаем всё, как и задумали. Когда повелитель появится, станем исполнять его команды.
— Да, а пока мы, значится, к порталу пойдём. — Арбаз подбросил и поймал розоватый кристалл, что использовался учениками Аэтероса для мгновенной связи. — Поглядим, значится, что там за субчики-голубчики засели. А вы будьте готовы просигналить, как главные злыдни появятся, а после — нас выдернуть, коль солоно там придётся!
— Будем готовы, — насмешливо поклонился Ульвейн. — Долг платежом красен, дражайший мой Арбаз. Надеюсь рассчитаться с тобой за ту мельинскую историю.
— Только смотри, не выдергивай нас слишком рано, — ухмыльнулся гном, вскидывая на плечо свой знаменитый огнеброс. — Оченно мне хочется того вербовщика повидать. Ну, или хотя бы того, кто открывает порталы.
— Да откуда здесь сам вербовщик-то возьмётся? — покачала головой Гелерра. — Те, кто гонит этих бедолаг на убой, куда умнее, чем мне бы хотелось. Вперёд не лезут, за чужими спинами хоронятся…
— Мы уж всё равно постараемся. Вы, главное, отвлеките этих хитрецов…
— В этом можешь не сомневаться.
…Атака началась, едва армия быкоглавцев полностью выбралась из портала. Четырёхрукие воины сноровисто и быстро разбились на два отряда: одни тащили огромные щиты и секиры, другие подняли внушительного вида самострелы. Меж могучими воителями сновали сородичи Орши, совершенно одинаковые в грубых коричневых плащах.
— Сегодня ими получше командуют, чем в прошлый раз, — хладнокровно заметил Ульвейн. — Дуром уже не лезут.
— Им это не поможет, — коротко бросила Гелерра.
Да, не поможет… Ульвейн в который раз вышел вперёд из строя, высоко вскидывая тонкое копьё остриём в небо — принятый во многих мирах знак того, что он желает говорить — однако быкоглавцы не остановились. Пёрли молча, ожесточённо пыхтя и топая. Шли навстречу верной смерти; к семьям и детям они уже не вернутся.
Быкоглавцы и их союзники построились широким клином. Отряд Гелерры, рассыпавшись полукольцом, медленно отходил ко входу в большей частью заваленное ущелье, повторяя недавний манёвр. Единого строя не было — ученики Хедина сражались группами, где каждый знал что делать и прикрывал товарища — если не щитом, то заклинанием. Трое-четверо гномов со щитами и огнебросами, трое-четверо эльфов-лучников и магов, кое-где — радужные змеи или морматы, орки в жуткой боевой раскраске с ожерельями из уменьшенных магией черепов. Люди, но их в отряде у Гелерры оказалось немного и они не на первых ролях, даже своего предводителя у них нет.
Арбаз с дюжиной лучших бойцов скрылся — он сейчас пробирается где-то по самому краю каменного хаоса, норовя подобраться поближе к порталу. А ей, Гелерре, вместе с морматами и Репахом пора взлетать, отвлекая на себя внимание лучших магов врага.
Быкоглавцы топают прямо в расставленную для них огненную западню. Что ж, если гибель первого войска их ничему не научила…
Сухие голубоватые искорки с лёгким треском стекли с крыльев Гелерры и лопнули. Враг пустил в ход магию. Ту самую, без огненных шаров и ледяных игл, магию, убивающую одним фактом своего существования.
Каждое заклятье надлежало перехватить, разложить на составляющие, обезвредить.

Враг пустил в ход магию. Ту самую, без огненных шаров и ледяных игл, магию, убивающую одним фактом своего существования.
Каждое заклятье надлежало перехватить, разложить на составляющие, обезвредить. Если удастся — отразить, отзеркалить прямо на неприятеля. Сегодня будет тяжко, куда тяжелее, чем обычно: врага надо не просто победить, но — самое главное! — не спугнуть раньше времени.
Если успеет повелитель Ракот — замечательно. Нет — справимся и сами.
Быкоглавцы принялись стрелять, когда арбалеты их едва-едва могли достать до учеников Хедина. И почти одновременно рявкнули гномьи бомбарды, над полем боя воспарили алые, малиновые, ослепительно-белые или желтоватые огненные шары. С тетив сорвались стрелы эльфов, трещал и переливался всеми цветами радуги воздух там, где свободные от отражения вражьей атаки чародеи отряда Гелерры сами перешли в наступление.
Сородичи Орши ловко ставили искрящиеся полупрозрачные щиты, пытаясь отразить падающие с неба гномьи подарки. Зелёное мерцание, знакомое, слишком знакомое… Дальние, вам пора бы сменить палитру. Ваши изумрудные пламена мне изрядно надоели. Дался вам этот цвет!
Клин быкоглавцев в единый миг расцвёл словно сказочным садом — заряды гномьих огнебросов взрывались облаками разноцветного пламени, растекаясь по земле настоящими огненными реками. Креггер и его сородичи явно старались перещеголять друг друга.
Быкоглавцы не дрогнули. По-прежнему бежали вперёд, со всей мыслимой быстротой перезаряжая самострелы. Назад они поворачивать не собирались, как и в прошлый раз, прямиком направляясь в расставленную для них нехитрую ловушку.
По-прежнему мерцали распахнутые врата, однако изливавшийся из них поток быкоглавцев иссяк. Тысяч пятнадцать, на глаз определила адата. Немного. Для пяти сотен учеников Хедина — практически ничто.
Гелерра с Репахом и морматами поднялась в воздух. Она не скрывалась, напротив! — пусть видят её белые крылья, пусть целятся в неё! Пусть не отрывают от неё взглядов, пусть ждут её внезапного удара, сегодня она прикрывает других.
Ага, вот и подземные рогачи — гномы вовремя заметили одного, брошенная руна вспыхивает и взрывается, обнажая ворочающееся в воронке чудовище; эльфы с неимоверной быстротой всаживают ему в спину стрелу за стрелой, огнебросы извергают потоки жидкого пламени; а потом кто-то из людей-магов резко выкрикивает слова заклятия, сводит руки в странном жесте — почему-то именно у людей чаще всего чары соединены со словом и движением, — и, уже смертельно раненый, рогач взрывается изнутри.
Поле стремительно затягивал дым, земля тряслась под ногами сражающихся, и Гелерре с десятком морматов пришлось оттянуться назад — сражение отдалялось от портала. Не спускаясь на землю, они едва успевали отбивать нацеленные в них заклятия боли и смерти, прикрывая соратников.
Полумесяц учеников Хедина растягивался всё шире, охватывая с боков решительно рвавшийся вперёд клин быкоглавцев. Это было как на самых первых уроках, когда Учитель только начинал свои наставления, сам, не перепоручая никому, показывал на оживших тавлейных фигурках простейшие манёвры в бою. «Слабый центр и сильные фланги». Окружение врага, увлёкшегося прорывом середины нашего боевого порядка. И никакие подземные твари ему уже не помогут.
Однако нельзя забывать и про Арбаза, пора возвращаться к порталу. Репах с полудюжиной морматов оставался, остальные вместе с адатой устремились вперёд, борясь с налетевшим горячим ветром.
И только потому она заметила, как из полыхающего портала выбралась кучка фигур в неприметные серых и коричневатых плащах. Высокие, стройные — по виду люди, просто люди. Быстро и сноровисто расставили треноги, разожгли огонь под ними, поставили какие-то чаши, не то курильницы, не то жаровни.

Встали в круг.
Вот оно, ожидаемое, к чему они готовились.
«Арбаз! Пора! Давай!»
Гномы не отозвались. Не хотят выдавать себя раньше времени? Кто знает, на что способны эти чародеи, может, могут даже уловить магию розоватых кристаллов Хедина? Лучше не рисковать.
…Летающий отряд Гелерры спас только опыт. Опыт и привычка всегда держать наготове одно-другое из отпорных заклятий, простых, но надёжных, когда силу можно встретить лишь такой же силой.
Мёртвая мощь. Сила, взятая у погибающих.
На помощь к быкоглавцам, что шли, подобно своим четвероногим сородичам, прямо на бойню, — пожаловали некроманты. Настоящие некроманты, не чета тем карликам, к племени которых принадлежала Орши.
А вот это уже точно заслуживает внимания Аэтероса, и притом самого пристального. Среди учеников Познавшего Тьму встречались самые разные маги, в том числе и так называемые «тёмные»; иные эльфы, вроде Арриса с Ульвейном, владели известным арсеналом из набора классической некромантии, однако истинных «повелителей смерти» не было совсем. Если же против нас сейчас именно Дальние — то появление подобных чародеев тоже довольно странно: Дальние доселе не были замечены в особых симпатиях к пастырям зомби и скелетов. И вот — нате вам пожалуйста.
…Первый удар летучим разведчикам Гелерры удалось отбить. Но слева, там, где осторожно пробирались Арбаз и его товарищи, внезапно вспух пузырь призрачно-белого пламени, и это могло значить только одно: гномов заметили.
Тяжко и трудно, совсем не похоже на прошлые схватки, шёл и бой главных сил. Земля под ногами ходила ходуном, гномы Креггера в поте лица отражали подбиравшихся рогачей, эльфы, светлые и тёмные одинаково, падали, не в силах удержаться на ногах, тотчас вскакивали, основательно вывалянные в пыли, растягивали тетивы, готовясь отомстить. Быкоглавцы воспряли, над полем разнёсся их многоголосый рёв; потрясая секирами и посылая впереди себя тучу арбалетных болтов, они ринулись на последний приступ.
Ровное поле, где тяжёлые копыта и магия извели всю траву, дрогнуло, расстояние меж сжавшимися кучками соратников Гелерры и наступающим вражьим воинством стремительно сокращалось.
Гарпии вновь и вновь приходилось отбивать нацеленные в неё чары. Слишком заметны белые крылья, парящие над сражением; но пусть, пусть целят в неё, она справится; одним заклятием меньше для тех, кто, несмотря ни на что, пробивается сейчас к порталу.
Однако удар некромантов едва не сбросил гарпию с небес на землю, она удержалась в последний момент; удержалась, проделала переворот, и в этот же миг что-то острое впилось в бок. Боль вспыхнула и тотчас приугасла, остановленная соответствующими чарами — плох тот ученик великого Хедина, что не позаботится о защите на этот крайний случай.
Ещё лучше, конечно, тот, кто вообще избегнет самой необходимости пускать в ход подобное волшебство.
Расправив крылья, Гелерра как могла плавно опустилась на склон ущелья. Ученики Аэтероса уже оправились, лишь несколько раненых, хромая, оттягивались назад, к отрядным целителям.
— Адата! — глухо воскликнул один из морматов, опускаясь рядом с ней, серые щупальца поддержали схватившуюся за бок гарпию. — Ты ранена, адата?
Подоспевший на помощь другой летучий спрут послал прямо в сгрудившихся вражьих некромантов клубок тёмного пламени.
Огнешар взорвался, не долетев до цели — хороши, проклятые, защита у них что надо!..
— Пустяки, царапина, — ответила гарпия всегдашней отговоркой. — Сейчас… всё в порядке… Не мешкайте тут возле меня, не мешкайте! Арбаз должен прорваться!
Оба мормата молча переглянулись, наспех сплели щупальца в подобии своего мормачьего салюта и взмыли вверх, уносясь к порталу.

— Сейчас… всё в порядке… Не мешкайте тут возле меня, не мешкайте! Арбаз должен прорваться!
Оба мормата молча переглянулись, наспех сплели щупальца в подобии своего мормачьего салюта и взмыли вверх, уносясь к порталу. За каждым тянулся лёгкий шлейф фиолетовых искорок — не теряя ни мгновения, соратники Гелерры уже накладывали какие-то свои заклятия.
Гелерра зашипела от боли, вырывая наконечник и торопясь сложить останавливающий кровь наговор.
«Если некроманты надеялись этим смести моих, они…»
Гарпия не закончила мысль, те самые некроманты нанесли второй удар.
На сей раз мало кто успел встретить его как полагается, заранее приготовленным щитом или контрзаклинанием, разбирающим вражьи чары на безвредные составляющие. Никогда ещё ученики Хедина не сталкивались со столь всесокрушающей мощью; прямо перед их рядами всклубились облака пыли, земля ударила в ноги, валя даже самых крепких силачей.
Шипя, горела и плавилась броня, распадались пеплом щиты и мечи в руках соратников Гелерры и тщетно пытался сорвать раскалённый шлем кто-то из гномов, выронивший бомбарду.
«Репах! Морматы!» — Адата успела прикрыть себя, увы, только себя. Гелерра упала на одно колено, подбородок и грудь мгновенно покраснели от хлынувшей из носа крови.
Радужные змеи и крылатые спруты взмыли в воздух, щедро тратя запасённую силу. Их немного, они нужны для иного, но сейчас иначе нельзя.
— У них щит, адата! — заорал в самое ухо кто-то из гномов, тоже раненый. Одежда на нём обратилась в обугленные лохмотья, по коже расплывались жуткие пятна ожогов, однако гном держался. — Отбили заклятие, нежить поганая!..
Только этого мне и не хватало, подумала Гелерра, кое-как поднимаясь на ноги.
«Омаин, нужна подмога. Маги у портала, они всех нас положат. Никогда таких не видела!»
Боевая линия учеников Хедина везде подалась назад, пытаясь сохранить отрыв от быкоглавцев, которым оставалось покрыть не больше сотни локтей.
Громко хлопнула «слепяшка Арбаза», прямо в гуще быкоглавцев вспыхнуло идеально-белое пламя, покатилось волнами, сжигая всё на своём пути.
Словно из ниоткуда вынырнули две дюжины орков-варлоков, пробившись на подмогу Гелерре вдоль склона ущелья.
Наговор подействовал. Раненый гном, рыча и сплёвывая, тоже поднялся на ноги, тяжело опираясь на приклад огнеброса.
— Отходим! — скомандовала Гелерра, взмывая над полем боя и сжимая розоватый кристалл — её услыхали все до единого соратники на поле брани. — Назад, назад, не мешкая! Арбаз, мы их отвлечём. Бей, бей всем, что есть! Некромантов — достать! Всем морматам, всем змеям — атака!
Впервые за невесть сколько сражений они отступали не для того, чтобы заманить врага в ловушку, но чтобы спасти себя.
Некроманты черпали силы в умирающих воинах, неважно, своих или чужих. «Чужих», надеялась Гелерра, своих погибло совсем немного.
«Гелерра!»
Репах. Что-то не так. Что-то очень не так.
«Иду!»
Крылья не желали разворачиваться, в боку по-прежнему саднило, боль пробивалась сквозь все отпорные заклятия.
Вверх!
Ей открывалось поле боя, и сердце сжалось — всемогущий Учитель, сколько же наших лежит…
Никогда такого не случалось.
Скорее, скорее! Режет щёки полный тяжёлой обжигающей пыли ветер. Гелерра вихрем проносится над быкоглавцами, поневоле заколебавшимися — их встретили сейчас всем, что имелось в арсеналах учеников Познавшего Тьму.

Гелерра вихрем проносится над быкоглавцами, поневоле заколебавшимися — их встретили сейчас всем, что имелось в арсеналах учеников Познавшего Тьму.
Горела и плавилась плоть, стекая чёрной жижей с обнажающихся костей, лопались черепа, и мозги разбрызгивало вокруг. Кое-где быкоглавцы добрались-таки до отступавших соратников Гелерры, в ход вновь пошли гномьи топоры наравне с эльфьими мечами и ятаганами орков.
Превозмогая боль, адата промчалась над быкоглавцами — скорее, скорее, туда, к порталу! — вмиг оказавшись возле кучки некромантов. Эти сбились тесно, плечом к плечу, сгрудившись вокруг трёх жаровен, куда всё время что-то подбрасывали, отчего над чашами поднимались густые клубы белого дыма.
Здесь таяли и исчезали души, вдруг с ужасом осознала Гелерра. Не знаю, как, но — исчезали.
Вокруг некромантов кружили и радужные змеи во главе с Репахом, и морматы. Не могут добраться, поняла Гелерра.
Да, щит. Самый простой, но до чего ж крепок!..
«Держись, Гелерра!»
Арбаз. Молодцы гномы, бьются до последнего. Построившись узким клином, они рвались сейчас к порталу, выставив во все стороны изрыгающие пламя жерла огнебросов.
Некроманты не глядят по сторонам. Защита возведена, а сами они готовят третий удар. Дважды они примерялись, прицеливались, и сейчас пришла пора последнего и решающего.
Гелерра взмыла выше, переворот через крыло, и вот она уже падает, падает камнем прямо туда, где раскрылся незримый, но от того не менее крепкий щит, прикрывающий вражьих чародеев.
«Арбаз! Самый сильный твой заряд, сюда, там, где я, пали!»
«Адата! Ты…»
«Выполняй!»
Арбаз, обошедший со своей дюжиной лучших мастеров-огнебросчиков фланг быкоглавцев, выдержавший оба удара некромантов, больше не спорил и не терял даром времени. Из дула его бомбарды вырвался огненный шар, обманчиво-медленно взлетел по высокой дуге.
Радужные змеи и морматы мигом рванулись вверх, уходя от готового расцвести огненного цветка.
Гелерра оставалась.
Никто, кроме меня. Я должна открыть им дорогу.
Сжать всесокрушающую ярость гномьего пламени, превратить его в тонкое, до предела заострённое копьё, туго, словно волосы в косе, сплести вместе огненные языки — и ударить, словно тараном, в невидимую защиту некромантов.
Гелерре на миг почудилось — из неё разом вышибли всю кровь, словно бросив в мельничные жернова. Огонь пронёсся по опустевшим жилам, толкнулся в сознание, вырвался на волю через глазницы и обессилевшая гарпия, сложив крылья, кубарем полетела вниз.
Она не увидела, как незримый доселе щит разлетелся веером голубоватых и изумрудных осколков, не увидела безмерное удивление на равнодушных до этого ко всему лицах некромантов; не увидела и то, как морматы вместе с сородичами Репаха ринулись на них со всех сторон.
Гелерра уходила во тьму.
ГЛАВА III
Матфей Исидорти, клирик монастыря Сил Святых
Ску-у-у-учно. Ой, как ску-у-у-учно, хоть волком вой, хоть выпью реви. Хотя выпь-то как раз и не ревёт… Охти, тоска смертная.
Молодой монах — у него едва-едва закурчавилась редкая бородка — перевернулся на другой бок. Жёсткий лежак в узкой келье, щель окошечка — насмешка, а не окно, честное слово. В келье, кроме свечи, песочных часов, кувшина с водой, поганой кадушки для ночных надобностей да образа Святых Праведных Сил, ничего нет, даже молитвенника, потому как молитвенники положены одним лишь пожилым отцам, кого память начинает подводить, а молодым следует полагаться на собственную голову, на что ж ещё, а это тоска-а-а-а-а такая-а-а-а-а…
Монашек не то зевнул, не то вздохнул.

Свеча горела хоть и тускло, но ровно, выхватывая из мрака узкое лицо с высокими скулами, тонкий нос с горбинкой, глаза, глубоко спрятавшиеся под надбровные дуги.
Учи, учи, учи. И помни, как тебе повезло, что не трудником бесправным спину гнёшь на монастырских полях, под дождём, аль жарой, али снегом. Это им, бедолагам, работа до седьмого пота и восьмого издыхания, а тебе — им на зависть! — сиди себе под крышей, в тепле, сытый… ну, или почти сытый… Книжечки почитывай, молитвы запоминай, отцу настоятелю выученное отчитывай, да не просто так, а голосом ясным, чистым и по чину меняющимся.
Эх, спать всё равно не получится — через час уже зазвонят к ночной службе, «на ведьм и колдунов поношение». Час? — юноша взглянул на большие песочные часы. Ага, час всего. Лучше и не пытаться заснуть, потом просыпаться — мука мученическая. Отец настоятель непременно заметит, что носом клевал, что в глазах «огня веры» не было. А откуда ему взяться-то, огню этому, если Силы Святые отродясь никто никогда не видывал, одни только книжки и остались; так ведь в книгах я и сам такого понапишу, что только держись.
Да и потом… говорят, когда Праведные Силы являлись, то чудеса творили великие, огонь с небес сводили, по воздуху летали аки птица, болящих исцеляли, только что мёртвых не оживляли. Но с тех пор сколько уж годков пролетело, сколько воды утекло? Праведные Силы — шестеро их было, мужей четверо и жён две, красоты несказанной, и о том рассказы оставлены в книгах, усердными перьями записанные. Да вот только толку с тех рассказов никакого. Чудес никто творить не может, кроме ведьм. Да и те ведьмы, если призадуматься…
Призадуматься. В этом-то всё и дело. В монастыре жизнь легка ещё и тем, что думать не надо. Трудники, так те и вовсе думать небось не умеют.
Матфей вздохнул, поправил фитиль, снял нагар и уселся на жёсткий лежак, глядя в узкое оконце. Грубый камень, железные прутья решётки… Ведьма, отец-настоятель учил, ночной птицей или там мышью летучей к мужу, себя Праведным Силам посвятившему, проникнуть может и в прельщение ввести.
В прельщение ввести. Ох…
Тут мысли молодого монашка обрели совершенно иное течение. Некоторое время он сосредоточенно размышлял, какими же на самом деле могут оказаться детали этого самого «прельщения» и чем оно всё закончится.
Ох, ох, срамота-то какая!
Он воровато оглянулся, словно ожидая прямо здесь нарваться на строгий взгляд отца Андратия. Рукоблудие — грех страшный, Силы Святые так заповедали и кары за него назначили. Ох, сомнения, сомнения, грех ещё более тяжкий! Уверовать бы… Хорошо отцу настоятелю, он-то во всём так уверен, словно собственными глазами видел. А я вот не могу. Написано в Книге Творения, что создали Праведные Силы мир в шесть дней и шесть ночей, а на седьмой отдыхали все вместе и праздновали, окончанию труда радуясь, и оттого мы все отдыхаем в день седьмой, а шесть трудимся… Стоп-стоп, о чём это я? Ну да, Творение. Откуда мир явился, что началом стало и что было ещё раньше? Вот тут-то я и могу только своим глазам верить. А то напишу, что мир, мол, изблевал из уст своих страшенный зверь Умм-ра, и что тогда? Напишу, что изблевал, и потому-то у нас и житуха такая отвратная, и зима полгода, и лето засушливое, весна короткая, а осень дождливая да гнилая, и поди-ка, поспорь со мной! Я так видел, и всё тут.
Ох, ох, да что ж за мысли-то мне в голову лезут?! А ну как Силы Святые и впрямь каждое слово, про себя сказанное, слышать могут?
Матфей сглотнул и вновь пугливо оглянулся.
Нет, никого. Неоткуда им тут взяться, Силам Праведным. Никто их никогда не видел, никогда не слышал. Только книги и остались.

Нет, никого. Неоткуда им тут взяться, Силам Праведным. Никто их никогда не видел, никогда не слышал. Только книги и остались. А книгам веры нет, если только сам всего не проделаешь. Эвон, у отца Мерафе в библиотеке — чего только нет, а в сундуках, от посторонних запертых — труды и по алхимии, и разысканию существ небывалых, необыкновенных, и там, в этих книгах — то, что проверить можно. Повторить. Сделать самому. И те, кто их писал, знали — другие проверят. А значит, писали с толком, сознавая, что делают. Особенно потому, что жизнью рисковали.
Эх, заглянуть бы в те сундуки! Да не одним глазом, как доселе удавалось, когда отцу Мерафе помогал, а как следует. Не зря же он, Матфей, грамоте обучен, да не только Праведными Силами даденной. Давались ему чужие словеса, легко давались, другим клирикам на зависть. Так он и к отцу Мерафе попал, старик столько этих языков знает, что сам, наверное, забыл сколько. В обители чужую речь учили, потому как паломники благочестивые и из-за моря приплывают.
Вот только не подумал никто, что на иных языках и книги иные читать можно. А отец Мерафе — он как неразумный, право слово. Радуется, словно дитятко, когда кто-нибудь в его сундуки нос сунет. Правда, не во все. Некоторые — самые интересные! — он никому не показывает. Даже ему, Матфею Исидорти, хоть он уж так старался, так старался, старику угождая! Даже отец настоятель заметил и похвалил, мол, вот истинная любовь ко брату старшему — когда он, Матфей, отцу библиотекарю замёрзшие ноги в горячей лохани отпаривал.
Отпаривать-то он отпаривал, но как уговорить старого упрямца дать на тайные книги глянуть? Только два разочка и удавалось приподнять крышку, когда порядок всюду наводили. Эх, эх, какие ж там названия-то были!
«О существах небесных и подземных». «О духов вызывании и повествованиях их». «Силы Додревние, их имена, деяния, и нынешние обитания». «Как мертвецу обличие жизни придать на время краткое».
И так далее. Большего Матфей прочесть не успел, отец Мерафе крышку захлопнул, да и накричал к тому же. Мол, нечего глазами своими бесстыжими куда попало таращиться, не для него эти книги писаны… И епитимью наложил.
Епитимья-то ещё ничего, а вот плохо, что сундуки стал запирать тщательно и за ключами следить неотступно. Ну ничего, ничего, отец Мерафе у нас старенький, а кроме него в библиотеку один только настоятель и ходит из монастырских набольших. Ни отец эконом, ни отец кастелян. Не говоря уж об отце казначее. Десяток молодых клириков, таких же, что и сам Матфей, переписывают ветхие свитки, но там только священное, о деяниях Сил Праведных да первых их учеников.
Матфей бросил взгляд на песочные часы. Вот, не заметил, как и час пролетел. На службу пора. Отец настоятель опозданий не прощает.
* * *
Монастырь Бервино отличался богатством. Не роскошен, но зажиточен. Поля обширные, а при них — всякие хитрые хитрости, поколениями монахов измысленные, чтобы, значит, воду в засуху на них поднимать, а в гнилодождье — напротив, отводить. Крыльчатки, ветром движимые, какие-то колёса зубчатые, шкивы, ремни — Матфея это не интересовало. Трудники работать должны, и это правильно. А уж раз ты в монахах, то не зевай! И тут найдётся чем поживиться.
Матфей и нашёл. А что делать, если родители твои совсем не богачи, даже наоборот, и всех сыновей с дочерями простому сапожнику не прокормить, пусть даже башмаки, им скроенные, самому королю впору?
Он сбежал по крутым ступенями библиотеки, оказавшись на просторной монастырской площади с колодцем прямо перед главным собором. Братия торопилась, и из келий, и из мастерских, потому что отец эконом считал леность грехом, а инструменты без дела валяться не должны только потому, что на небе, видишь ли, звёзды.

К службе торопились в благочестивом молчании. Монастырь стоит на склоне, собор — выше всех, так что, оглянувшись от высоких дверей, узришь всю обитель как на ладони. Под звёздным небом сероватые некрашеные стены монастыря и рыжие черепичные крыши словно слились в сплошной занавес, завесу, за которой скрылось всё — жизнь, мечты, память… Даже родители, даже братишки с сестрёнками.
Матфей поёжился, как и всякий раз, когда вспоминал судорожно вцепившиеся в плечи батюшкины пальцы и мамины мокрые щёки. «Иди… иди, сыночек… там тебе хорошо будет…»
Что-то углядели в нём отцы монахи, коль уж взяли, не завернули, как множество других…
Нет, нет, ничего, ничего. Он их всех ещё увидит, конечно же, увидит. Он же знает, где они живут, а до городка Збаст, где устроился сапожник Савел Исидорти, всего-то неделя пути. Вот отпросится у отца настоятеля и сходит…
…Служба тянулась, как всегда, муторно и долго. Матфей старательно пел вместе со всеми, тянул шею, тщась рассмотреть Шестерых, во всех подробностях изображённых над алтарём. А чем ещё заняться на службе, которую благодаря отличной памяти знаешь назубок? Тут хоть женщины нарисованы… пусть и закутанные с головы до пят, только лицо видно, да отставленный локоть.
«И ведьма-а-ам даруй огнь и мор, огнь и мор вечный!»
Интересно, чем же это Силам Святым так ведьмы не потрафили?
«От Всадниц Ночный взор свой отве-е-ерзи, уста замкни! Огнь и мор на них, огнь и мор!»
Ночные Всадницы, хе-хе… Небось не только на конях скакать мастерицы. Но, говорят, и монаха на ложе оседлать не помешкают…
Ой-ой, спасите, караул! Да что ж это с мыслями моими сегодня?! Про другое думай, Матфей, про другое, да скорее, скорее!..
…Так, где там отец Мерафе? После ночной службы старик всегда любил ещё поспать, до утреннего распева. Ну да, вон он, пошёл в левое крыло, там кельи старших отцов. Библиотека пустая, писцы явятся только после первой светлой молитвы. Младшую братию отцы эконом с кастеляном сейчас нарядят на работы, а мы в это время…
— Вам помочь, отец Мерафе? Что-то хромаете вы опять. Колено натрудили?
— Ох, ох, ты никак, Матфейка, мальчик мой? Да, спасибо, что руку даёшь. Эх, старость не радость, скоро и вовсе карабкаться по этим ступеням не смогу…
— Я помогу, отец. На меня обопритесь, — от собора надо спуститься на площадь, а потом вновь подниматься, потому что кельи старших отцов строили высоко, чтобы, значит, «вид был получше». Зачем, почему, кто так устроил — уже не дознаться. И вот ковыляет старый и тучный отец Мерафе, вполголоса ругая «эти ступени, будь они неладны».
Вот и келья, вот и знакомая дверь, такая тяжёлая, что и тараном не вышибешь. Зачем простому монаху, пусть и отцу библиотекарю, такая дверь? От ведьм ночных отбиваться?
— Прилягу, Матфей. Что-то… плохо меня ноги держат последнее время, ох, ох…
— Не беспокойтесь, отец, я всё сделаю. И библиотеку открою, и писцам работу раздам, как вы мне вчера в малом свиточке и разъяснили…
— Ох, спасибо, мальчик мой. Добрый ты, мало таких стало в нынешние-то времена…
Матфей помог старику стащить сандалии, и отец Мерафе блаженно растянулся на лежаке.
— Ты иди, Матфейка, ступай. Чернила проверь и перья. И пергамент. А то я уж и не упомню, всё ли я с вечера приготовил…
Клятвенно пообещав всё исполнить в самонаилучшем виде, Матфей с облегчением захлопнул дверь кельи и едва не сорвался с места стрелой; вовремя опомнился, отец настоятель «бегунков», как он говорит, не терпит.

Чернила проверь и перья. И пергамент. А то я уж и не упомню, всё ли я с вечера приготовил…
Клятвенно пообещав всё исполнить в самонаилучшем виде, Матфей с облегчением захлопнул дверь кельи и едва не сорвался с места стрелой; вовремя опомнился, отец настоятель «бегунков», как он говорит, не терпит.
Степенно спуститься по лестнице, кланяясь старшим братьям, мелкими семенящими шажками — «как по чину положено» — добраться до библиотеки. Аккуратно прикрыть за собой дверь — и задвинуть засов.
В эти часы сюда никто из монастырских чинов не явится. Но осторожность не помешает.
А вот и конторка отца Мерафе. Запертая. Правда, трудник, что замок ладил, не шибко искусным оказался — Матфей отжал край перочинным ножом, и ящик раскрылся.
Ключи. Все ключи от библиотеки. И от заветных сундуков!
Запор даже не щёлкнул — не зря же Матфей их все смазывал, и не по собственной воле, а поелику отец библиотекарь приказал!
Ух, ладони-то все мокрые…
Юноша тщательно вытер руки о рясу. Пальцы тряслись, дыхание прерывалось.
«Силы Додревние», огромный фолиант. Коричневая кожа, углы обиты чёрным железом. Замок… был когда-то, но сломан, к счастью.
Стой, стой, стой. Так дело не пойдёт. Где тут у нас заготовленные перья с пергаментом? Что-то самое важное наверняка надлежит себе переписать.
На первых страницах теснились изображения каких-то зубастых рыбочуд с крыльями и когтистыми лапами, на второй Матфей ожидал обычное для таких манускриптов обращение автора, что-то вроде «Ты, дерзнувший читать строки сии, внемли же вековой мудрости…», однако здесь не нашлось не только «предуведомления», но даже и имени создателя. Неведомый сочинитель сразу брал быка за рога:
«Не верь.
Ничему не верь, кроме глаз своих, рук своих и ушей своих. Если они и подведут тебя, то не желая солгать тебе, своему господину. Прошедший путём книги сей станет господином своей судьбы, а кто скажет, что ложь сие, пусть дочитает сперва до конца, а потом проделает здесь описанное.
Что есть Силы Додревние? Сие есть те, кто правит миром, только невидимы они для нас. Скажет читатель: «Зачем же речешь ты такое? Ведь узреть нельзя их? Очи наши обманут нас!» — и я отвечу — нет! Можно узреть, можно пройти земной тропой и воздушным мостом, и тогда тебе откроется истина.
Неважны тебе, читающий, ни имя, ни происхождение мое, реку лишь, что все, изложенное на страницах сиих, аз проделал, рискуя плотью своей, а не списал из книг других. Не веришь? Чти книгу сию, там пространно уразумеешь».
Ох, руки-то как трясутся… Матфей перевернул страницу, смахнул проступивший пот.
«Силы Додревние. Перечислю их.
Ир-Йезг, чье жилище — дно морей.
Наам-Тал, на горных высях пребывающий
Димме-Эрг, из лесных глубин
Шаарш-Ге, что из пламени подземного
Иффе-Кабер, среди людей странствующий
И шестая, над ними стоящая, Аа-Тенне, мать их и всех нас.
Ты вопрошаешь, откуда известны мне имена сии, и места обиталищ, и кто есть кому прародительница?
Отвечу. Долго шел аз и к именам, и к прозваниям. Тебе же, читающий, облегчаю аз дорогу сию, в истинности же слов моих ты убедишься сам».
Аа-Тенне, старательно вывел Матфей. Но это же просто слова, слова, он таких «имен» сам накорябает столько, сколько захочет, и ещё позаковыристее!
«Трудно дозваться Сил Додревних, не помогают они никому и не отвечают на моления малых мира сего.

Размысли если б и впрямь пребывали они там же, где и мы, разве ж не узрели б их люди? Все, что только есть в природе, описал человек, и занёс на страницы, преудивительные звери, птицы и гады попадались ему на пути, и всех их вписали в книги усердные путешественники. Сил же ни Праведных, ни Додревних не видали они, но то лишь прельщение, сиречь обман.
Не везде и не всюду можно узреть Додревних и слуг их, но токмо в местах особых, где аще старое волшебство употребно…»
Старое волшебство? По спине Матфея продрало холодом. Это ещё что такое? Ведьмы… правда, чтобы своими б глазами увидеть, как ведьма, скажем, обращается в ту же мышь летучую, тоже никому не удалось.
«Пути же ныне, что ведут к таким местам, все ныне забыты. И более того, явись ты, читатель, к ним неготовым, ничего не откроется тебе и магия останется сокрытой. Размысли: не узрев волшебства и чародейства воочию, мы перестаем верить. Сказки сиречь сказки, сколь бы искусно не излагали их сочинители. Прежде всего надлежит открыть глаза и уши, обрести вновь умение видеть и слышать тайное, сокрытое от нас. И для этого есть два средства:
Средство первое — Страх.
Средство второе — Отчаяние.
Темна и страшна истинная магия, великая власть, трудноописуемо убогими словами могущество Древних. Ты должен быть готов. Никто не ждет, что юный ученик сразу же и с легкостью исполнит все, доступное мастеру. Надлежит подготовить себя. Но первый шаг остается самым важным.
Чего мы боимся сильнее всего?
Смерти.
Кто враг, схватку с которым мы обречены проиграть, несмотря на все наши усилия?
Смерть.
Но, чтобы обратить Смерть в наше оружие, надлежит оставить все, удерживающее тебя в сием мире. Привязанности и обязательства, чаяния и расчеты. Если ты, читатель, полагаешь, что можно «сходить полюбопытствовать» на Додревние Силы, словно в зверинец, и потом вернуться обратно — оставь сию надежду. Истинная магия не прощает измен и требует всего тебя. Но зато она и предлагает вместо одного мира, унылого и скучного, мало чем отличного от тюремной камеры, где автору сиих строк пришлось провести немало времени — все великое множество обитаемых сфер, как аз предпочитаю их именовать.
Остановись на месте сем, читатель, и размысли: желаешь ли ты и впрямь оставить все позади, дабы двинуться в неведомое? Голод, холод, нужда и жажда ждут тебя на сием пути; прежде, чем снискать богатства, пред коими померкнут сокровищницы всех королей земных, тебе предстоит пройти через нищету, и радостно принять ея, ибо в избавлении от алкания благ земных — один из корней твоего будущего успеха.
Верь мне, читатель. Аз совершил все сие. Аз знаю».
Матфей оторвался от покрытых мелкими буквами страниц. Лицо обильно покрывал пот, взмокли и ладони, сердце тяжело бухало в груди. Он не ошибся, он не ошибся! Не зря отцы монахи прятали под замками такое сокровище! Книга того, кто прошёл тайным путём и остался жив и написал эту книгу! И он наверняка добился богатства и почёта, потому что только очень, очень богатые люди могут позволить себе такие роскошные списки своих книг.
Хотя… Голод, жажда, нужда… Матфей поёжился. Житьё в монастыре, конечно, скучное, однако вполне себе сытное. Обжираться, само собой, молодым монахам не полагалось, кроме лишь Дней Воскрешения, когда все правоверные празднуют грядущую победу Шестерых — но и от голода никто не страдал. А поесть Матфей любил, ох, любил!
И холода он тоже терпеть не мог. Вспомнив о холоде, он бросил взгляд на пустой чёрный камин; разводить там огонь всегда было его заботой. Матфей вздохнул, с сожалением спрятал заветную книгу и поплёлся за углём и дровами.

Вспомнив о холоде, он бросил взгляд на пустой чёрный камин; разводить там огонь всегда было его заботой. Матфей вздохнул, с сожалением спрятал заветную книгу и поплёлся за углём и дровами. Скоро явятся писцы, начнётся обычный гвалт, почему, мол, в писарской холодно, так что и перья, мол, держать невозможно.
Трудники, к счастью, не поленились: здоровенные лари возле входа в библиотеку полнились до краёв. Сухая растопка занялась тотчас, Матфей аккуратно подкладывал тонкие полешки, чтобы потом, когда разгорится, заложить огонь кусками чёрного угля. В детстве ему всегда нравилось устроиться возле печки или камина, завороженно наблюдая, как пламя расправляется с дровами, такими прочными и несокрушимыми на вид. Хорошо бы оно вот так же сожрало и всю эту жизнь, в которой его родителям пришлось отказаться от собственного сына…
Разведя огонь и добавив угля, Матфей вернулся к чтению. Теперь он смаковал каждую фразу; однако мало-помалу накапливалось и нетерпение. Когда же, ну когда же пойдёт настоящее? Точное описание, что и как надлежит сделать? О том, чтобы пролистнуть хотя бы страницу и речи не было.
Страх. Отчаяние. Как сделать так, чтобы они открыли бы тебе дверь и указали путь, а не убили бы в самом начале великой работы?
Первое. Оставь надежду на возвращение. Испытай себя постом, воздержанием и отказом от благ мирских.
Если огонь познания, жажда истинного горят в тебе и не угасают от житейских невзгод, шагни дальше…
Матфей разочарованно присвистнул. Поститься, отказываться от «благ мирских»… Ну, от последних-то он и так отказался, верно?
Откажись от благ мирских, — словно услыхала его коварная книга, — что значит сие? Сие значит — лиши себя одеяний, даже простых, и облачись в рубище; сними обувь и иди босой; ешь, что подает тебе судьба, пока ты аще не умеешь насыщаться так, как подобает адепту великой работы. Испытай себя. Потому что дороги назад не будет — сделай кованое тавро и выжги себе на левой длание слова сии.
Дороги назад нет.
С каждой строчкой прочитанное нравилось Матфею всё меньше и меньше. Ходить в рубище, босым, словно древние пророки и свидетели Шестерых? Есть «что подает судьба» — это как? Воровать по рынкам, что ли? И как долго? Может, все эти «испытания» для нестойких, кто колеблется? Кто не понимает, что такое истинное знание?
Он поколебался и наконец пролистнул страницу. Так, что у нас здесь?
«Итак, читатель, ты решился. Ты вопросил в себе и нашел, что способен бросить вызов силам древним и заповедным. И ты спрашиваешь, с чего начать?
Удались от населенных областей, тебе нечего там делать. Не бери с собой ни припасов, ни оружия, кроме лишь пары ножей от доброго мастера. Удались от полей и рек, где изобильны звери, птицы и рыбы, где вдосталь злаков и жизнь изгоя слишком легка. Избери дорогу в чащи, в глухие леса, в черную тайгу, где на дни и дни пути тебе не встретится ни единой живой души. Иди в края, где нет лютой зимы, ибо холод убьет тебя вернее и скорее жары, пока ты аще не обучился защите.
Написавший эти строки избрал Беймарнскую пущу…»
Беймарнская пуща, хм. Матфею приходилось слыхать об огромном и древнем лесе, что тянулся по южному краю королевства, поднимаясь высоко в неприступные Драконьи горы. Драконов, правда, там отродясь не видели, но люди ведь так любят красивые имена…
Когда же написана книга, если уже тогда существовало название? А может, этот труд вовсе и не так древен?
«…Беймарнскую пущу. Вступай смело под сень ея и иди на полдень, пока не достигнешь предгорий. Держись подальше от рек, ручьев и речек! Они избавят тебя от жажды и тем самым ослабят решимость перейти границу.

Держись подальше от рек, ручьев и речек! Они избавят тебя от жажды и тем самым ослабят решимость перейти границу. Если ты уже исполнил, читатель, о чём шла речь на прошлых страницах, то уже умеешь обуздывать немедленное желание глупого тела напиться или поесть. На таежной тропе ешь и пей, лишь когда жажда и голод станут нестерпимыми. Сие легко. Не трать силы понапрасну, их надлежит отдать в решительный момент, когда заповедные силы, враждебные человеку и ненавидящие его, явятся за тобой».
«Только этого не хватало!» — задрожал Матфей. Книга едва не выскользнула у него из потных ладоней. Заповедные силы… ненавидящие человека… явятся за тобой… Бррр! Ой, ой, может, и не зря лежит под замком эта книга? Может, обратно её, пока не поздно, дабы ума не смущать?
Горло сдавило спазмом, в животе всё болезненно сжалось. Как бы медвежья болесть не случилась, то-то сраму не оберёшься…
И всё-таки он не захлопнул книгу. Подождал, отдышался, вновь пролистнул страницу. Автор вот-вот должен был добраться до сути.
«В самом сердце Беймарнской пущи лежит обширная неглубокая котловина. Люди бают, что выжгло ея небесное пламя, сорвавшись с хрустальной тверди. Посмейся вместе со мной над невежеством и глупостью насельников мира сего: слепые, они не в силах понять истинную суть вещей. Как может огонь пребывать «на хрустальной тверди», ибо ему для того, чтобы гореть, потребны и уголь — или иное, способное питать его, — и воздух? За небом нет ни первого, ни второго, как ты, читатель, убедишься сам.
В сей котловине стоит мёртвый лес. Огромные древние деревья погибли, убитые в одночасье неведомой силой. Листва и хвоя опали с них, с коры отвалились плети серого мха, но гниль не добралась до сердцевины стволов и сухость не подточила ветви. Лишенная жизни чащоба тянется на три дня пути, и тебе, читатель, надлежит пробраться в самую середину. Здесь нет ни ручьев, ни источников, здесь не растёт трава или подлесок. Именно сие тебе и нужно.
Настал час пустить в ход свои умения.
Избери удобное место, отыскивай высокие дома слепых чёрных муравьев, что не встретишь более нигде в мире. Они заняты важной работой, они верные слуги тех, кто является под покровом мрака, кто лишён формы, но не содержания. Аз называю их заповедными силами, иные же именуют их демонами».
Матфею стало совсем плохо. Он весь дрожал, руки тряслись, зубы выколачивали барабанную дробь. Демоны! Силы Праведные, спасите и сохраните… Про демонов говорили только шёпотом. Их тоже никто никогда не видел, — как и колдующих ведьм, кстати, — но что они есть, никто не сомневался. Мол, удалились от нашего мира всемогущие Шестеро, оставили нас хоть и под приглядом, да одних, вот всякая нечисть и набрала сил, нам на испытание, а Шестерым — на прославление.
Прославление прославлением, а вот Матфей невольно вспоминал сейчас все загадочные и таинственные случаи, что молва приписывала именно демонам. Где-то страшной смертью погибла семья, мучительски умерщвлённая, с вырезанием сердец и печени у ещё живых; королевская стража схватила каких-то безумцев, обуянных алчбой к людоедству, их подвергли пыткам и казнили, но слухи шли всё равно.
Да что там слухи! Рядом с самим монастырём, меж двумя заросшими холмами, громоздилась куча древних, грубо отёсанных камней, остатки какого-то храма, где якобы и свершались ужасные обряды, Силами Святыми навек проклятые. Для того в своё время и возвели здесь Бервино, дабы монахи молитвами своими отвращали древнее зло и не давали б ему вырваться на волю…
«Обнаружив муравьиный холм и удостоверившись, что сие не просто рыжие короеды или коричневые могильщики, а именно слепые чёрные, приготовь себя.

Тебе предстоит последний шаг.
Постись день или два, прикончи все запасы воды, если у тебя в нарушение слов моих оставались таковые. Дланью своей собирай чёрных муравьев и ешь их. Отвращение и брезгливость тебе надлежало оставить дома, если ты не можешь преодолеть себя — ты зря терял время, читая мою книгу или добираясь до заповедной пущи.
Поедай муравьев, они кисловаты на вкус и утоляют как жажду, так и, до известного предела, голод. Впредь тебе предстоит насыщаться иной пищей, но до срока подойдут и сии насекомые.
Иные авторы, как, например, почтеннейший Аббелиар Кносский, уверяют, что твердые панцири сих муравьев содержат особый яд, каковой, не убивая, заставляет нас грезить наяву и зреть несуществующее. Сие есть лишь смеха достойное заблуждение учёнаго мужа, никогда не набравшегося смелости выйти за пределы библиотеки и взглянуть в глаза мира, свирепого и ужасного. Следуй моим советам, и ты узришь истину.
Итак, не ешь ничего, кроме лишь чёрных слепых муравьев, и пребывай в покое. Не зажигай огня. Беймарнская пуща тепла даже зимой, ты узришь дымы, поднимающиеся кое-где над глубокими трещинами в земле, возле коих ничто не растет, а сама почва спеклась, сделавшись тверже камня. Но пока не приближайся к ним, жди, чтобы иные, бесплотные, сами явились бы к тебе.
Жди ночь, и две, и три. Голод и жажду утоляй муравьями, но помни, что, если ты вконец разоришь их жилище, тебе самому станет нечего есть. Посему будь осторожен. В Беймарнской пуще сытые не выживают».
Тьфу! Ну и гадость. Каких-то ещё чёрных муравьёв жрать, да ещё и слепых! Смеётся это всё сочинивший над нами, что ли?! Я-то ждал, что будут тут тайны великие и заклинания могущественные, а мне эвон, муравьями закусить предлагают!.. Что за ерунда? Зачем, для чего? Где сокрытые от непосвящённых секреты, где магические ключи? Где таинственные города, забытые гробницы, книги великих чар?
Ешь муравьёв, ага. Хорошо ещё, что не комаров.
Матфей отложил книгу, утёр пот, перевёл дыхание. Как-то это всё… сложно. Нет бы просто — сказал волшебные слова, явился перед тобой демон и исполнил три желания. Ну, первое, конечно, — это богатым стать, чтобы до конца дней хватило и работали б на тебя другие чтоб. Второе — жить долго-долго, пока самому не надоест, и умереть только по собственному желанию и от собственной руки. Третье… Тут можно и побаловаться: пусть любая девчонка, стоит мне только захотеть, моей станет.
Щёки у молодого клирика порозовели, а глаза подёрнулись мечтательной поволокой.
Но тут в дверь застучали, загомонили на улице голоса, и монашку пришлось волей-неволей идти открывать дверь.
Ключ от заветного сундука он, разумеется, положил на место, но сам замок казался запертым только на первый взгляд. Всё равно отец Мерафе в них никогда не заглядывает, Матфей сам и запоры смазывает, и пыль с сундуков сметает…
— Отпираю, отпираю! Кому там не терпится? Кто голосит, порядок нарушая? — Матфей старался придать голосу глубину и значительность.
Ввалилась гурьба молодых писцов, послушников, едва закончивших учение и определённых отцом настоятелем для копирования древних свитков. Шум и гомон стихли, на Исидорти поглядывали не то чтобы с уважением, однако он всё-таки был старшим над книгохранилищем — в отсутствие отца Мерафе.
— Идёмте, братия, работу раздам, — важно бросил Матфей.
Заветная книга так и не вернулась в сундук. Лежала, скрытая, в глубине полок, куда тоже никто не заглядывал, наверное, целую вечность.
Муравьи муравьями, а чем дело-то кончилось, интересно узнать!
* * *
Молодой клирик потёр руки, подышал на замерзающие пальцы.

В келье стоял холод, словно уже наступали Последние Дни перед возвращением Шестерых — когда, согласно преданию, явятся «хлады небывалые, и будет от них ущерб великий всякому злаку, и древу, и скотине».
Да, холода… Осень пришла необычно ранняя, с заморозками, так что по утрам на монастырском дворе покрывались льдом все лужицы. Отец эконом в преддверии наступающей долгой зимы гонял молодых монахов немилосердно, самолично проверяя заложенные в подвалах запасы, дотошно пересчитывая мешки, бочки и подвешенные к потолку окорока.
Всё это время Матфей при всяком удобном случае норовил сунуть нос в запретную книгу.
Что успевал, молодой монах тщательно переписывал себе, хранил в незаметной щели меж лежаком и стеной в собственной келье.
И всё чаще, пока он сидел в библиотеке, помогая отцу Мерафе — а, по правде, делая за старика всю работу — Матфей всё вспоминал и вспоминал прочитанное…
«Жди ночь, и две, и три. Голод и жажду утоляй муравьями», — писал неведомый автор. И, пояснив, что в глухомани «сытые не выживают», переходил к главному.
«Каждую ночь, насытившись, елико возможно, телами чёрных муравьев, ложись, не разводя огня, и размышляй. Забегая вперед, предупрежу тебя, читатель, что оные муравьи есть слуги демонов, а ходы под муравьиными кучами идут куда глубже, чем может показаться на первый взгляд. Зрю твою недоверчивую усмешку, читатель — зачем могущественным демонам какие-то ничтожные насекомые? Сиречь демоны, паче грозной силы своей, повинуются строгим законам бытия и вынуждены прибегать ко всевозможным уловкам и ухищрениям, дабы вкусить добычи. Эссенция демонического начала остаётся в муравьиных телах — иначе они не смогли бы приближаться к своим хозяевам и служить им — посему, поедая муравьев, ты начинаешь чувствовать демонов, а демоны чувствуют тебя.
Итак, представь себе, что настала третья ночь твоего ожидания. Ничего, кроме лишь кислых муравьиных телец, не побывало в твоих устах, и ты считаешь, что готов взглянуть в лицо неведомому. Соверши обычные очистительные обряды, все, какие тебе ведомы; чем больше, тем лучше»
Дальше следовало долгое описание, что делал сам написавший запретную книгу; наконец наступал решительный момент.
«Нагая и одинокая душа сама по себе привлекает демонов, ибо являет им пищу. Однако демоны не настолько глупы, чтобы рисковать открытой схваткой. Радость и довольство доставляют им мучения жертвы, посему они прежде всего стараются поселить в ней необоримый ужас. Возрадуйся сему, читатель, ибо страх твой — самое верное оружие.
Лежа в ночи без сна, ты услышишь человечьим своим слухом слабое, дальнее завывание, а потом — вопли, похожие на человеческие, и плач, что напомнит тебе попавшего в беду чада. Лежи не шевелясь, дыши размеренно и глубоко, устремив свои помыслы ко светилам небесным. Вопли, завывания и крики раздадутся вновь, на сей раз ближе; в ночном безмолвии услышишь ты словно бы хруст костей и мокрое хлюпанье разрываемой плоти. Власы твои встанут на твоей голове, ледяной кошмар овладеет твоим существом; не в силах двигаться, ты замрёшь, спрашивая себя — зачем, зачем обрек аз себя на гибель? Зачем отправился в сии проклятые места?
Внимателен пребудь, читатель: страх и отчаяние есть твои щит и меч. Они откроют тебе глаза, если ты не поддашься ужасу и не обратишься в бегство. Чего мы страшимся больше всего? Неведомого, незримого, непознаваемого. Для того и надлежит тебе употреблять в пищу чёрных слепых муравьёв, что они помогут тебе узреть приближающихся демонов. А что узрели глаза, перестаёт быть таким уж убийственно-кошмарным.
Оставайся недвижим. Слушай леденящие кровь вопли приближающихся демонов. Бойся. Пусть страх смоет все привязанности к прошлой жизни, если сие аще оставались.

Оставайся недвижим. Слушай леденящие кровь вопли приближающихся демонов. Бойся. Пусть страх смоет все привязанности к прошлой жизни, если сие аще оставались. Вцепись в землю, грызи ея, если надо, но не сдвигайся с места.
И глаза твои, промытые страхом, обретут способность зреть незримое.
Демоны предстанут твоим очам. Яд чёрных муравьёв, служащих им, откроет тебе веки. Сей самый первый шаг и есть самый главный, или дорога твоя окончится здесь, хладным трупом, ставшим пищей для тех же демонов и, в свою очередь, слепых муравьёв.
Лежи и не двигайся, человек. Зри очами своими, ибо демоны низшего ряда разнообразны и неодинаковы. Они приближаются к тебе незримыми для простого смертного формами, но теперь, когда глаза твои способы узреть их и страх очищает мысли твои, ты готов.
Демоны лишены полной власти над человеком; подобно тому, как хищному зверю, прежде чем насытиться плотью жертвы, надо сперва настичь ея и перегрызть глотку, демонам потребно лишить добычу всякой воли к сопротивлению. Низшие из демонов весьма неискусны в высоком мастерстве страха и уповают лишь на человеческую глупость да извечный ужас перед неведомым. Ты, читатель, осведомлён и подготовлен, ты раскрываешь объятия страху, повелеваешь им и превращаешь в собственное оружие. Демоны приближаются к тебе, слабая плоть вопиет и пытается обратиться в губительное бегство; ни в коем случае не дай свершиться сему! Исходом станет лишь твоя бесславная гибель. Дождись, когда демоны сблизятся с тобой, завывая, скрежеща челюстями и вращая алыми, кровью налитыми глазами. Только теперь обретут они плоть и вещественность и, удивившись твоему внешнему спокойствию, попытаются вызвать в тебе панику, дабы обратился ты в губительное бегство.
Не двигайся и отвечай им твёрдо.
«Ты в моей власти, — ответствуй явившимся пожрать тебя. — Ты в моей власти, ибо аз зрю тебя, и не страшусь тебя, и ты не способен причинить мне вред».
Ты удивлен, читатель? Быть может, встречались тебе мудреные формулы и заклинания, измысленные, чтобы отгонять демонов или даже подчинять их своей воле? Не трать время, сие лишь досужие выдумки. При первой встрече с демонами есть лишь одна защита — твоя воля. Опять же удивится иной — какая же «воля» может быть у охваченного страхом? Отвечу — именно в страхе, когда прошлое им смыто, и обретает человек истинную свободу и истинную волю. Он один; никого подле него, и единственная защита — он сам.
Итак, низшие демоны подступятся к тебе, но броня твоя, выкованная из ужаса и отчаяния, крепка, и ты не поддашься. Напрасно станут демоны стенать замогильными голосами, страшно щёлкать челюстями и грозить разорвать тебя на куски, пожрав саму твою душу.
Однако вскоре демоны утомятся, ибо не способны они подолгу терзать смертного, не получая никакой пищи. Разочарованно стеная, потянутся они прочь, осыпая тебя бессильными угрозами и обещаниями вернуться. Верь им. Они и впрямь вернутся, но ты уже будешь готов к сему».
Мороз драл Матфея по спине, пока он, сжавшись на лежаке в своей келье, раз за разом перечитывал списанное. Всё остальное — потом. Вот он, первый шаг — увидеть демонов, встретить их лицом к лицу и устоять.
Дальше книга повествовала, как следует говорить с низшими демонами, перечисляла их имена, растолковывала, что надлежит, привлекая их собственными душой и плотью, подчинить себе, обещая много вкусной человечины. Алчные и глупые демоны, прикованные к одному месту, где ещё живо старое чародейство, легко дадут тебе обещания, уверяла рукопись. Посулами следовало вырвать у них имена их повелителей, демонов куда более сильных, коим низшие отдавали большую часть собственной добычи. Книга наставляла также, когда охотник за демонами освоится и воля его окрепнет, то должен следить он за движениями ночных гостей, ибо повинуются они также смутным токами таинственных сил, пронзающих весь наш мир.

Об этом автор обещал «побеседовать впоследствии», а пока лишь убеждал, что на основе этих наблюдений надлежит вычертить отпорный круг.
Невольно Матфей представлял себе, как он отправится в заветную пущу, отыщет колдовское место. Как, скрупулёзно исполняя все советы книги, подчинит демонов своей воле и как им придётся раскрыть ему свои тайны.
Потому что демоны Беймарнской пущи были лишь первым шагом. Первым шагом именно к забытым городам, таинственным храмам и загадочным подземным лабиринтам, где неведомые, давно сгинувшие племена погребали своих мумифицированных правителей.
А оттуда, из древних развалин и забытых подземелий, лежала дорога дальше — к той Шестёрке, что когда-то властвовала над миром, и в чьих руках — или лапах, или когтях, или щупальцах — оставались ключи к иным секретам, венчал которые самый главный: наш мир не единственный в этом Бытии. Есть и другие, там, за небом. И Шестёрка, ниспровергнутая и изгнанная, могла открыть туда дорогу.
Однако зачем бежать куда-то, если и под нашим солнцем хватает дел? Ведь именно те же Шестеро перечисленные в древней книге, — отнюдь не Праведные Силы! — могли даровать познавшему их адепту власть над магией, настоящей магией, способной двигать горы и воспламенять города, а не той ерундой, что воображение невежественных пахарей наделяет ведьм.
Матфей вновь поёжился. Почему он должен мёрзнуть в этой могильной щели? Почему, когда он может сделаться повелителем стихий и сил? Почему?
Всё чаще и чаще ему грезилось, как он покидает монастырь — весной, конечно же, — как пробирается дальними дорогами к заповедной пуще. Готовится — ничего, ради такого он и чёрными слепыми муравьями закусит, небось в голодном детстве ещё и не то едать приходилось.
Однако потом Матфей вновь вчитывался в страницы, где к рискнувшему заглянуть в бездну адепту являлись алчущие его души и плоти демоны, с которыми предлагалось бороться, «испытывая страх и ужас», и скучный монастырь представал уже в совершенно ином свете. Тихо, покойно, кормят, работать, конечно, приходится, однако в книгохранилище посиживать, пером поскрипывать — это совсем не то, что в поле или в каменоломне.
Вот и сейчас — холодно, холодно, есть хочется, в животе бурчит. А как представишь себе, что ещё больше поститься надо, а потом и вовсе одеться в рубище, так и вовсе расхочется сниматься с места.
Конечно, в запертых сундуках отец Мерафе хранил ещё немало подобных же книг, «неблагонравных и для прочтения братией не допущенных». Старый монах по осени занемог, с трудом выстаивал службы и почти не появлялся в библиотеке. Всё чаще и чаще Матфею приходилось самому наряжать писцов на работу, по собственному разумению давая книги для переписки.
Может, он и вовсе скоро преставится, старый отец Мерафе. И тогда он, Матфей, несомненно, станет главным монастырским библиотекарем, а это высоко и почётно. Да и вкушал отец Мерафе куда сытнее своего молодого помощника.
Так, может, ничего и делать не надо? Сиди себе, пой на службах, раздавай переписчикам фолианты, собирай готовые страницы для переплётчиков, следи, чтобы никто ничего не напутал… чем не жизнь, а, Матфей? Совсем неплохо для сына простого башмачника. Конечно, плохо, что, гм, монахам с девчонками знаться не положено. Разве что ведьма какая прилетит и в «прельщение» введёт. Но сколько Исидорти ни жил при монастыре, ни одна из ночных летуний так и не почтила обитель своим посещением, лишив благочестивых насельников возможности явить всем твёрдость своей аскезы.
За осенью бело-серым чудовищем подкатывала долгая, долгая зима. Поля трудников вокруг монастыря покрылись снегом, ветер завывал в острых зубцах башен, зло крутил ни в чём не повинные флюгера, словно мстил им за что-то.

Поля трудников вокруг монастыря покрылись снегом, ветер завывал в острых зубцах башен, зло крутил ни в чём не повинные флюгера, словно мстил им за что-то. Отец Мерафе совсем перестал вставать и говорить, лишь сипел, хрипел да надрывно кашлял. Ухаживать за стариком отец настоятель назначил, конечно, Матфею; мало радости переворачивать тяжёлое старческое тело, убирать поганую лохань, обмывать болящего, но молодой монах, сцепив зубы, терпел.
В монастырской библиотеке крылось его тайное оружие, и он не собирался отдавать его ни в чьи руки.
…Отец Мерафе тихо отошёл к Шестерым глухой зимней ночью, перестав кашлять и задыхаться. Матфей сидел рядом, держа старика за руку, ожидая, не выдаст ли умирающий библиотекарь какой-нибудь особенной тайны, вдруг в книгохранилище есть потайная дверца с особо ценными и секретными книгами? — Но отец Мерафе так ничего и не сказал, только беззвучно плакал да как мог, слабым голосом, благодарил Матфея, что сидит с ним.
Приходили и другие братья, являлся отец настоятель, лекари — но сделать они уже ничего не могли.
Отца Мерафе погребли чин по чину, с тожественным песнопением, обширной службой, на добром месте монастырского погоста; все разошлись, оставался один только Матфей. Настоятель молча подошёл, покивал, обнял — мол, понимаю, почему последним тут остаёшься, тебе покойный почти как отец был, — однако сам молодой монах стоял, оцепенев, и размышляя совсем о другом.
Он ведь был хороший, отец Мерафе. Совсем юношей, почти мальчишкой — как и сам Матфей — оказался в обители. Провёл тут всю жизнь, став отцом библиотекарем. Потом заболел и помер. Положили в домовину, пропели службу, закопали и надгробие водрузили. Всё. Конец. Есть ли там что-то после, нет ли — жизнь растраченную никто не вернёт.
Так что же, ему, Матфею Исидорти, предстоит тот же путь? Ну, сделают его сейчас распорядителем книжных дел… и всё? И всё? До самого конца? Такого же вот надгробия?
С погоста Матфей ушёл в смятении. Братия участливо глядела на него, говорила какие-то слова утешения — они все сочли небось, что я об отце Мерафе скорблю, отрешённо думал клирик. А я совсем не о нём, я о себе скорблю неложно, потому как что же, и впрямь мне тут доживать дни свои, книжные корешки от пыли протирая да запретные книги от молодых монахов пряча за крепкими замками?
Словно в тумане, миновали следующие дни, Матфей даже не мог сказать, то ли два, то ли три. Отец настоятель глядел внимательно и сочувственно, не корил; отец эконом не наряжал на работы иные, кроме как «за книгами присматривать». Молодой клирик словно в полусне выстаивал службы, даже пел — хорошая память не подводила. Потом отправлялся в библиотеку, подолгу сидел там один — переписчики после смерти отца Мерафе не появлялись, наверное, по слову отца настоятеля. Никто не помешал бы Матфею открыть все запретные доселе сундуки; кстати, думал он, почему отец Мерафе мне про те книги вообще ничего не сказал? И ключи не отдал?
Ответ он получил на четвёртый (а, может, только на третий?) день после похорон.
…Кончилась служба, Матфей, как обычно, отправился в книгохранилище. Развёл огонь, проверил, целы ли решётки (целы, само собой, но кто знает, может, ведьмы за ночь успели подгрызть железные прутья?), замки на сундуках и принялся за всегдашнее — бродить меж полок, поправляя книги и выравнивая корешки. Братия не спешила ни за житиями, ни даже за одобренными настоятельским советом «бывалицами».
Отец настоятель вплыл в услужливо распахнутые младшими служками двери величественно и с достоинством; умел он всё-таки не «ходить», а именно «шествовать». Со значением.
За ним торопились отец эконом, отец кастелян и отец казначей с полудюжиной старших монахов.

Со значением.
За ним торопились отец эконом, отец кастелян и отец казначей с полудюжиной старших монахов. Матфей поспешно вскочил, приветствовал как положено, с именованием и подходом; отец настоятель важно кивнул, благословил милостиво.
— Ты, Матфей, трудился славно. Новопреставленному отцу Мерафе помогал до последнего дня. То угодно Шестерым и тебе зачтётся. Продолжай так же, не дай греховной лености тобою овладеть, ибо работой лишь и молитвой приближаем мы конечное торжество Сил Праведных…
Ну, давайте ж, давайте, подумал Матфей. Скажите, что я теперь не просто Матфейка, младший клирик, а почтенный отец библиотекарь, хоть и молодой годами…
— И потому все мы верим, что и под началом доброго отца Сулимме, нового отца библиотекаря, ты трудиться станешь столь же честно, добронравно и прилежно…
Что-что? Отец Сулимме? Новый библиотекарь? А я по-прежнему на посылках? Чтобы опять меня цукали и гоняли, а я лишь подобострастно улыбайся?! Да как же так?!
Наверное, ещё несколько месяцев назад младший клирик Исидорти вспылил бы, наговорил дерзостей самому отцу настоятелю и, очень возможно, оказался бы с позором изгнан из монастыря, — но чтение запретных книг, наверное, научило нужному.
Матфей лишь поклонился ещё ниже, прижимая руки к груди, и долго, очень долго благодарил отца настоятеля за добрые слова и несказанное доверие. На лицах других отцов, эконома с кастеляном и казначеем, читалось изрядное изумление — наверное, от Матфея ожидали совсем иных словес.
Наконец все набольшие отбыли восвояси, остались один новоявленный отец библиотекарь и сам Матфей.
— Какие изволите отдать указания, отец Сулимме? — Клирик поклонился едва ли не ниже, чем настоятелю.
— Э… хм… гм… — Отец Сулимме был ещё далеко не стар, дороден, бородат и совершенно лыс. Любил хорошо покушать, ещё более любил хорошо поспать. За какие ж такие заслуги ему ещё и библиотекарство?!
— Мню, Матфей, что ты здесь сам управишься. Я пока… присмотрюсь.
— Писцов на работу нарядить потребно, — сладким голосом пропел Матфей. — Каковые книги для переписки им дать?
— А что всегда давал, те и давай, — не растерялся новый отец библиотекарь.
— Что отец Мерафе нарядил, как раз закончили. Новых не начинали, отец Сулимме.
— Э… хм… гм… Так и быть, потревожу отца настоятеля… — промямлил наконец тот. — Я пойду. А ты, значит, Матфейка, управляйся тут, управляйся… Досматривай, да смотри у меня, чтобы порядок был!
И отец Сулимме показал Матфею более чем внушительный кулак, поросший густыми рыжими волосами.
— Не извольте волноваться, отец, — ещё ниже поклонился молодой клирик.
Отца Сулимме он провожал ядовитой усмешкой.
Нет, пакостить ему Матфей не станет, потому что за любую неуправность новый отец библиотекарь отыграется на нём самом.
Что ж, спасибо Шестерым — тем ли, иным, подумал Матфей. Они подсказали дорогу, помогли решить. Ждать в обители больше нечего. Отец Сулимме крепок, ещё двадцать, а то и тридцать лет запросто протянет.
Тебе указали путь, Матфей Исидорти. Тебе решать.
* * *
Весенним тёплым днём, ясным и безоблачным, когда уже почти высохли лужи, оставленные половодьем, когда прилетели птицы и проснулись все мелкие лесные обитатели, Матфей Исидорти вышел из ворот монастыря Бервино. Вышел не просто так, а с изрядно пухлым заплечным мешком — тяжёлый груз, но зато в нём — убористые копии всего, что потребно вступающему на опасный и зыбкий путь охоты за демонами.

Книги с собой не унесёшь — слишком тяжелы. И слишком их много. Хотя расставаться с ними жалко было до слёз.
…Всю долгую, долгую зиму Матфей готовился. Не торопясь, но и не мешкая, выполнял работу, но главное — копируя себе мелким почерком самое важное. Трудился он как одержимый; сперва клирик опасался отца Сулимме, не станет ли тот придираться, однако новоиспечённый отец библиотекарь, видя рвение младшего, лишь благодушно кивал: Книгохранилище содержалось в образцовом порядке, писцы трудились, заданные уроки исполнялись, необходимые братии фолианты переписывались исправно.
К весне собраны необходимые выписки и копии. Небольшой припас, чтобы, как велел неведомый автор «Сил Додревних», не тратить зря силы, пока не доберёшься до самой пущи. Два добрых ножа. Немного денег, позаимствованных из монастырского сундука, чуть-чуть, дабы отец настоятель не сразу б заметил недостачу.
Вышел Матфей, ни от кого не прячась, мол, иду на весенний торг, прикупить чернильных красок и иного писчего припаса. До большой ярмарки ходу два полных дня, хватятся Матфея самое меньшее через седмицу, а он за это время о-го-го сколько отмахать успеет.
Карты перечерчены, где надо — увеличены, дополнены подробностями, сведены вместе. Дни пути просчитаны, приметы заучены. Удивительное дело — раньше Матфей думал: вот стану уходить, поджилки затрясутся, потом покроюсь, от страха еле живой; а оказалось всё куда проще. Вышел и вышел. Назад не обернулся. Дорога впереди, весь мир на ладони, а в монастыре… Монастыри от него не уйдут. На ночлег в любую обитель попрошусь, если надо, наплету с три короба. Пока они весть в Бервино пошлют да пока оттуда ответа дождутся!
Нет, тут же поправился он. На другие монастыри да обители рассчитывать нечего. Нет их, и всё тут. Одна дорога, один путь.
Сорок два дня. Сорок два дня пути до сердца Беймарнской пущи. Матфей за зиму испытал себя строгим постом — настолько строгим, что сам отец настоятель почтил его беседой, мол, негоже, брат, так сурово обеты блюсти, Силы Праведные не желали, дабы их верные слуги ходили шатаясь, аки тени бестелесные.
Нет, он не повернёт назад. Но он и не станет без нужды изнурять себя. Твёрдость духа не только лишь в том, чтобы терпеть безропотно голод и холод, страх и ужас. Не один лишь нищий, бесприютный бродяга, которому некуда отступать, способен выдержать бой с демонами. Он, Матфей Исидорти, готов это доказать.
…Измеренные лиги, мосты, дорожные заставы и постоялые дворы. Всё исчислено и сосчитано. Матфей каждый вечер тщательно записывал пройдённое и оставшееся, что из примет оказалось верным, что нет.
Нельзя сказать, что на пути ему встретились какие-то невероятные приключения. Где удавалось, он приставал к большим купеческим караванам — там с почтением принимали молодого учёного монаха, а когда он ещё скромно отказывался от обильных трапез, мол, не позволяют данные обеты, на него начинали смотреть чуть ли не как на святого.
Десять дней. Пятнадцать. Двадцать. Простые мысли, простые слова. Скромная еда, убогий ночлег. Матфей не вспоминал о Бервино. Сделанное сделано, и теперь осталось лишь испытать себя самым главным, без чего само бытие становилось совершенно бессмысленным.
На тридцатый день кончились торные широкие тракты, Матфей шагал узкой дорогой от селения к селению — мимо вовсю зеленеющих полей и стад, выгнанных на свежую траву после долгой и полуголодной зимовки. Даже здесь, на юге, народ жил скудно — урожай приходилось снимать до осенних дождей, колос не успевал набрать полновесности.
Монаха провожали почтением, снимали шапки, кланялись. Слуги Праведных Сил, похоже, были тут нечастыми гостями. Матфей кивал в ответ, раздавал благословения и шёл себе дальше.

Монаха провожали почтением, снимали шапки, кланялись. Слуги Праведных Сил, похоже, были тут нечастыми гостями. Матфей кивал в ответ, раздавал благословения и шёл себе дальше. Даров не принимал.
Драконьи горы поднимались всё выше. Теперь идти стало совсем легко — уж точно не собьёшься. Дорогу к Беймарнской пуще местные показывали охотно, хотя и присовокупляли, что сами туда не ходят — ни к чему, мол, «места там дурные, отче».
Почему дурные, Матфей не спрашивал. И так понятно. Простолюдины звериным чутьём близких к природе существ ощущают присутствие сил, им непонятных и оттого ещё более страшных. Правда, демоны не покидают пределов леса, иначе тут, конечно же, не осталось бы ничего живого.
Сороковой день. Горы закрыли полнеба, густые леса у их подножия протянулись, насколько хватало огляду. Беймарнская пуща лежала прямо перед Матфеем, тёмная, затаившаяся, ждущая.
Что ж, пришло время вспомнить всё, что написано в «Силах Додревних».
Самое главное в чащобе — не плутать и не петлять. Но здесь очень помогали горы — их видно отовсюду.
Теперь Матфей шёл, сторонясь ключей и ручьев, позволяя себе лишь считаные глотки воды. Жажда нужна будет, когда, одолев самых младших демонов, ему потребуются силы для схватки со старшими, а для этого нужна способность утолять голод и жажду совсем иным путём, чем он привык.
…На сорок третий день — в точности, как и рассчитал, даже просто удивительно! — Матфей достиг заветной котловины.
«Словно кто-то провёл незримую черту», — вспомнились ему слова из древнего трактата. Живые деревья, высокие, раскидистые, поросшие зелёным или серым, но обычным мхом, подлесок на чуть более чистых местах, ранние грибы, лесные цветы, танцы мошек в пробивающихся сверху лучах, деловитые хлопоты муравьёв под ногами — муравьёв обычных, рыжих и зрячих. Кстати, весьма кусачих.
Перед Матфеем лежал сухой овраг. На одной стороне — живой лес, мрачноватый, но обычный, на другой — мёртвый. Высятся огромные нагие костяки деревьев, листьев давно нет, зияют глубокие дупла, сучья обломаны, седой мох ползёт по остаткам коры вверх, но — нигде нет гнили. Стволы словно окаменели, коричневое и бурое сделалось светло-серым, почти что белым. Казалось, перед Матфеем лежит снежная пустыня, но нет — просто всё утратило естественные краски, поседело, подобно старикам.
Лёгкий тончайший пепел вздымался при каждом его шаге, точно он шёл через громадное пожарище. Но и там, где пламя выжгло всё живое, рано или поздно сквозь золу с остывшими углями пробивается новая поросль — а здесь всё сгорело раз и навсегда.
Матфей оглянулся — к живому лесу тянулась цепочка его следов, словно по снежной целине. В горле пересохло, рука сама сняла с пояса флягу; последние глотки воды, последние капли. Это хорошо, это правильно — ему нельзя надеяться на принесённое с собой. Только то, что он сможет найти в этом проклятом месте — иначе нечего было и тащиться сюда.
…Первый муравейник попался ему довольно скоро. Чёрные муравьи среди седого и серого — их мудрено не заметить. Суетятся, словно обычные лесные жители, так сразу и не скажешь, что лишены зрения.
Матфей не стал останавливаться. Ни есть, ни даже пить он ещё не хотел, весь обратившись в слух — в лесу всё равно видишь лишь то, что у тебя под носом.
Мёртвый лес не молчал. Переговаривались где-то в отдалении скрипучие голоса, что-то хрустело и щёлкало у бывшего клирика над головой. Матфей брёл почти наугад, ведь теперь, в общем, нет большой разницы, куда направиться.
…К вечеру жажда стала почти нестерпимой, а вот голод так и не проснулся.

Оно и хорошо. Матфей без труда нашёл очередной муравейник, помедлил, глядя на дружную работу чёрных шестиногих трудяг, и решительно сунул руку в самую их гущу.
Сунул — и едва не взвыл от боли. Обитатели муравейника отважно защищали свой дом и не собирались сдаваться без боя.
Скрипя зубами, Матфей вскинул облепленную чёрными муравьями ладонь и решительно припал к ней ртом, слизывая твёрдые шевелящиеся комочки. Жевать, жевать, скорее, пока не искусали в язык и щёки изнутри! Ох, писака, сочинивший «Силы Додревние», почему ж об этом-то умолчал?! Встретить бы тебя да потолковать по-свойски, как принято было у мальчишек в матфеевом детстве.
Ух, ну и кислятина! Матфей скривился, его едва не вырвало. Муравьи отчаянно шебаршились во рту, он как мог быстро давил их челюстями. Закончил, глянул на пальцы — все красные, успели покрыться волдырями и распухнуть. И чесались зверски, совершенно непереносимо.
Что ж, пусть это тоже станет моим испытанием, стиснул он зубы.
Жажду действительно удалось притупить. Голод тоже сидел тихо.
Ну и хорошо, ну и славно. Идём дальше, сказал себе Матфей. Если б не боль и чесотка в искусанной руке, сказал бы, мол, «жить можно».
* * *
Первую ночь в мёртвом лесу он провёл почти без сна. Кто знает, не явятся ли демоны к нему сразу? Может, они оголодали тут? — Сперва Матфей воображал, что увидит целые груды скелетов, однако нет, ничего подобного.
Он раскатал дорожное одеяло, накрылся плащом. Закрыл глаза, но в уши настойчиво лез и лез голос пущи, её безжизненного сердца, убитого неведомым оружием. Матфей ворочался — не потому, что не привык спать на жёстком, привык уж в дороге; и даже не потому, что страшился чего-то, страха как раз не было, обступившая его тьма казалась ближе, надёжнее, спокойнее, чем выбеленный, обглоданный скелет когда-то живого и зелёного леса.
Уже сейчас всё шло не совсем так, как утверждалось в «Силах Додревних». Матфею не было страшно, и это как бы выходило «неправильно». Ему следовало принять страх, обратить его в собственное оружие, а вместо этого — он с нетерпением ждал всех тех ужасов, что описывала старая книга.
Однако ночь текла над ним, скрипела и ворчала убитая чаща, таял во рту кислый вкус чёрных муравьёв, а с Матфеем по-прежнему ничего не происходило.
Он дождался утра, пробудилась жажда, погнавшая его на поиски муравейника. Вновь саднящие укусы, причём сегодня они казались даже болезненнее вчерашних, но кисловатая жидкость сняла острое, сводящее с ума желание. Жажда отступила, словно дикий зверь, но недалеко, готовая в любой миг броситься из укрытия.
Вновь стали заметны дымки, поднимающиеся из-под корней и из дупел, струйки танцевали, свивались и переплетались. В них Матфею уже чётко виделись чьи-то жуткие рогатые головы, кошмарные морды с распахнутыми, источающими слюну пастями и острыми, сахарно-белыми клыками. Голова ощутимо кружилась, хотелось лечь и не двигаться — что он и проделал. Ему должно было быть страшно — но страх не приходил, одно лишь ярое, неутолимое любопытство.
Он не двигался — зачем? Лишь изредка поднимался размять ноги или дойти до муравейника, зачерпнуть горсть его кусачих защитников. И на вкус они неплохи, кисленькие. Терпимо.
Вторая ночь прошла, во всём подобная первой. Матфей долго слушал скрипучие жалобы чащи, пока глаза не смежились сами. Он прикончил все запасы на краю мёртвого пятна, однако есть по-прежнему не хотелось. С ним что-то не так?
Третья ночь, согласно книге, должна была стать решающей. Именно на третью ночь демонам надлежало явиться за лёгкой добычей.
Памятуя предостережения, Матфей ел муравьёв осторожно.

Памятуя предостережения, Матфей ел муравьёв осторожно. Да и терпеть их укусы лишний раз не очень хотелось, лучше уж перемочься. Живот пуст, а вот смотри-ка, есть, в общем, и не хочется.
Пала тьма, мёртвые деревья встали на стражу, а Матфей, накрывшись, как обычно, плащом, улёгся и закрыл глаза. Пусть приходят, стучало в висках. Я не боюсь. Я знаю, что случится и я не боюсь.
Всё, вот она, ночь. Третья ночь, ночь демонов, ночь, когда Матфею придётся взглянуть в их нечеловеческие буркала.
…Разве может обычный человек, мирный монах, пусть в прошлом и отчаянный уличный мальчишка, вот так просто взять и заснуть перед пришествием готовых пожрать его душу чудовищ? Нет, конечно же, будет ответ, не может. Ни за что не сможет, а иначе это подлое враньё.
Однако же Матфей смог, сам не зная как. Он заснул, на жёстких корнях, среди белого пепла, среди странных дымков, поднимающихся над смертельно обожжённой землёй — заснул, и куда спокойнее, чем он засыпал в собственной келье, смутно мечтая лишь о визите «ночной летуньи».
…А потом внезапно, толчком, проснулся. Проснулся — и вцепился в рукояти ножей, что на всякий случай положил у себя по бокам. Конечно, простой клинок — не защита против демона, но важно, как ты себя ощущаешь, а не на что способно твоё оружие.
…Воет где-то невдалеке, воет надрывно и плачуще. Вой перекатывается с холма на холм, разливается по оврагам и распадкам, ползёт по увалам и склонам. Алчный, предвкушающий пиршество вой.
Не шевелись, прошептал себе Матфей. Пусть подойдёт поближе. Лежи и слушай.
…Как и писала книга «Сил Додревних», демон приближался неспешно, завывая, всхрапывая и скрежеща зубами. Явственно слышался хруст разгрызаемых костей.
По вискам и лбу Матфея обильно заструился пот, волосы встали дыбом. Слабая плоть затряслась в первобытном ужасе.
Что он делает тут, он, одинокий и слабый человечишка, безоружный, ничего толком не умеющий, в гордыне своей дерзнувший бросить вызов непобедимой силе?!
Что он может противопоставить надвигающейся нечеловеческой сущности, не просто хищному зверю или там «ведьме»?
Широко раскрытыми глазами Матфей уставился в звёздное небо. Руки и ноги отнялись, ужас затопил сознание; бежать! Кричать! Нет, поздно!..
Погиб, пропал, совсем пропал!
Задохнулся, горло сжало судорогой, глаза выкатились из орбит. Тело выгнулось, пальцы отчаянно скребли белый пепел, но зацепиться не за что, земля под слоем золы суха и мертва. Бежать, бежать, а-а-а!..
Те самые страх и ужас, доселе избегавшие Матфея, явили всю свою силу. Скрутили и заломали, раскрошив волю в незримую пыль. Беги, беги, несчастный, спасайся, быть может, ещё успеешь…
Нет, уже не успеет. Хрустят незримые кости, всё ближе и ближе невидимый демон. Нет, не просто демон, не просто хищный зверь с пастью и когтями, пусть даже и разумный: нет, приближается нечто не от мира сего, и пищей ему станет жалкая плоть несчастного глупца, по скудоумию и тщеславию забредшего к нему в логово.
Матфея корчило и скручивало в дугу. Кажется, он выл в голос, не хуже приближающегося чудовища, кажется, пытался вскочить на ноги, однако они отказались служить. Холодный пот, стекавший по вискам и лбу, обратился словно бы настоящим потоком.
Беги, ничтожный! Спасай не тело, но душу!
…Однако бежать Матфей уже не мог. Только раскрывал бессмысленно рот, словно выброшенная на берег рыба, и ничего больше. Жизнь, всё прожитое и впрямь «смывались», таяли, и не оставалось ничего, кроме лишь всепобеждающего ужаса.

Жуткое завывание донеслось и с другой стороны, наверное, ещё один демон почуял добычу; но Матфею стало уже всё равно. На краткий миг беглый клирик взглянул на приближающегося врага: наверное, ждал узреть красную распахнутую пасть, клыки и капающую с них слюну, чешуйчатую броню — что ещё положено иметь страховидлу? А вместо этого…
Страшное всегда страшно именно неведомым. Тёмный закоулок, пятно мрака на узкой подвальной лестнице, странный скрип старых ступеней, нечаянно хлопнувшая безо всякого ветра дверь — и у кого-то начинают потеть ладони, а живот скручивается в тугой узел.
Среди мёртвых стволов медленно двигался сгусток тьмы, перевитый слабо светящимися вервиями, толщиной в руку взрослого человека. Конечности эти судорожно тыкались в разные стороны, дрожали, словно от нетерпения. Жуткие звуки неслись словно и не от явившегося демона, не то справа, не то слева, а, может, и позади от него. Тьма шевелилась и текла вслед за ним, поглощая пни с корневищами, глотая кочки и затопляя овражки. Человек бессилен и беспомощен во тьме, оттуда, наверное, наш вечный и неизбывный страх пред нею; обитатели мрака обретают над нами несправедливую, неправедную власть, пользуясь нашей слабостью и избегая «честного боя».
Часто говорят «страх придал ему силы», или наоборот, «страх лишил его последних сил». Матфей же просто ощущал, что из него стремительно уходит сама жизнь, пресекается дыхание и сердце уже почти не бьётся; всё, что ему оставалось — ждать, судорожно глотая воздух, кое-как проталкивая его сквозь сжавшееся горло.
Хрусть, хрусть, хрусть — и громкое чавканье. Создание — язык не повернётся назвать его «демоном» — плыло, раздвигая мрак, не испытывая ни сомнений, ни колебаний.
Книга не лгала в главном: страх и в самом деле смыл всю прежнюю жизнь Матфея, все месяцы и годы, проведённые в обители, всё, что казалось когда-то важным и нужным. Он забыл о монахах, об отце настоятеле, об узкой келье, даже об отце Мерафе, хотя старик был совсем не злым и к пареньку всегда относился по-доброму. Ничего не осталось и от детских лет, пока ещё жил с родителями, сёстрами и братиками.
Только мамино лицо так никуда и не ушло. Наверное, последнее, что ещё оставалось у Матфея…
Пустота. Великая пустота заполняла его, всеобщее начало и источник. Что в ней? — Первичное яйцо, как утверждали иные старые книги, ныне Матфеем полностью и напрочь забытые? Или, напротив, «первообразы» всех вещей, их исходные идеи, волею неведомых богов — может, и тех, кого именуют Праведными силами — обретшие воплощение?
Исходные идеи. Изначальная душа, оплодотворившая косную плоть. Душа человеческая, величайшая загадка и тайна, что никогда не будет разрешена — именно за нею ведь шло свитое из света и тьмы создание. Именно его пыталось пожрать.
Матфей с сипением втянул воздух, обжигая его внезапной сухостью рот и горло.
— Ты… — Звуки рождались так, словно он сам заживо сдирал с себя кожу. Под языком собиралась солёная кровь. — Ты в моей власти! Ибо я вижу тебя и не страшусь тебя, и ты не причинишь мне вреда!
Как ему удалось выдавить из собственной разрывающейся груди эти слова? Рог Матфея заполнился кровью, удивительно горячая, она потекла по подбородку, и приостановившееся создание, свитое из света и тьмы, закачалось на месте, утробно завывая и протягивая к молодому клирику бесплотные полупрозрачные «руки».
— Ты не причинишь мне вреда! — выкрикнул он, сплёвывая кровью. — Я сильнее! Я… я… прочь, тварь! Прочь, удались! Именем Шестерых заклинаю тебя!
Это само пришло ему на ум.

— Ты, Димме-Эрг, лесной властитель! Твоим именем заклинаю врага твоего и прошу от него защиты!
Демон — если, конечно, это был демон — слегка попятился, глухо рыча. Что издавало звуки — было неясно, потому что ни рта, ни пасти явившееся к Матфею существо не имело.
— Ты, Шаарш-Ге, хозяин пламени подземного, ты, всеобщая Мать Аа-Тенне — защитите и обороните!
Страх смывает прежнюю жизнь. Верно. Ничего не осталось от прежнего Матфея Исидорти, младшего клирика монастыря Праведных сил, а к добру или к худу, нам того знать не дано.
Пока.
Что-то иное, новое, родилось под тёмным небом Беймарнской пущи.
Матфей выпрямлялся, фыркая и отплёвываясь. Кровь заполняла рот, струилась из носа, боль искала дорогу, но сейчас он радовался и крови, и боли. Жуткое ощущение бестелесности уходило.
Однако явившийся демон был не из тех, кто так просто отказывается от лёгкой, как казалось, добычи. Он вновь заскрипел, зарычал, захрипел; множество детских голосов рыдало, словно в смертельном ужасе.
— Ты в моей власти! — вновь выкрикнул Матфей, видя, что создание не может приблизиться к нему, даже безо всяких «отпорных кругов». — Шестеро изначальных приказывают тебе — повинуйся!
Он не сомневался, что демон его понимает.
Второй пришелец, чьи завывания Матфей слышал какое-то время назад, похоже, решил не приближаться. Во всяком случае, явившееся к нему существо оставалось одно.
И теперь уже Матфей сделал шаг вперёд. Злая радость заставила разогнуться спину и развернуться плечи.
— Воля моя скуёт тебя, — по наитию продолжал бывший клирик, чувствуя, как жжёт стиснутую грудь боевой восторг. Демон отступал, отступал! Пятился, понимая, с кем столкнулся! Не-ет, он, Матфей Исидорти, не лыком шит, не пальцем делан!
— Именем Шестерых, что были, есть и будут, что спят, но бдят, чьи очи закрыты, но кто видит всё — отныне ты служишь мне!
Однако эти словеса если и возымели какое-то действие, то совсем не то, на которое надеялся Матфей. Демон больше не пятился. Он раздувался, рос, становясь настоящим облаком непроглядного мрака, прошитого во множестве мест настоящими бледными молниями, словно там бушевала непрекращающаяся гроза.
Светящиеся рукава устремились к дерзкому человеку со всех сторон, и Матфей вдруг увидел разверзающуюся под ногами земную твердь, расходящиеся пласты почвы и сплетения корней; ему открывалась бездна, вся, до самого края, заполненная человеческими костяками. Скелеты шевелились, вздымали дочиста обглоданные руки, а меж костями так и сновали какие-то юркие тёмные существа, наподобие крыс, однако же не имеющие плоти. Чем-то они были сродни явившемуся к Матфею.
Что-то поистине страшное, неподвластное обычному разуму творилось там, под землёй. Глубина завораживала и манила, кажется — сделай шаг, и окажешься там, среди живых, но безмолвных скелетов, станешь пищей призрачным крысам…
Они не могут победить, пока ты не испугаешься сам, пока сам не отдашь им победу, мимоходом подумал Матфей, по-прежнему обливаясь п о том.
— Врёшь, не возьмёшь! — заорал он, словно в босоногом детстве, когда приходилось удирать от торгаша, заметившего украденный с лотка пирожок. И в свою очередь вообразил, что у него не просто пара обычных рук, которыми ничего не сделаешь призраку, но — два колыхавшихся серых щупальца, и вот они-то вполне способны стиснуть проклятого демона, сжать, сдавить, расплющить!..
В тот миг Матфей не вспоминал о чёрных слепых муравьях. Всё, с ним творившееся, было по-настоящему и на самом деле.

Всё, с ним творившееся, было по-настоящему и на самом деле.
Демон, однако, не отступил, напротив, подался вперёд, словно намереваясь помериться с молодым клириком силами грудь на грудь, по уличному обычаю.
— Я сильнее тебя! — выкрикнул Матфей. Серые щупальца хлестнули по надвигающемуся облаку мрака, клирик вскрикнул от боли — бледные молнии жгли его призрачные «руки», словно рой разъярённых пчёл. Однако и демон попятился. «Сшивавшие» его воедино пояса и перетяжки света сделались совсем блёклыми и тусклыми.
Матфей побеждал, побеждал безусловно!
Демон, наверное, тоже это понял. Мрак вдруг взвихрился, светлые полосы слились в сплошные круги, и тёмное создание со странным сухим треском втянулось под землю, словно его тут никогда и не было.
Клирик едва не упал на колени — только лишь потому, что на тёмной земле остался круг странных светящихся рун.
Двенадцать. Через строго равные интервалы, и притом соединённые тонкими огненными линиями.
Не требовалось быть Матфеем Исидорти, почти что отцом библиотекарем Бервинской обители, чтобы немедля схватить первое, попавшееся под руку и приняться перерисовывать светящиеся руниры.
ГЛАВА IV
Клара, Сфайрат, Ирма
— Мы его потеряли, Клара. — Сфайрат сжал кулаки, отвернулся. Над головой закурился слабый дымок; дракон едва сдерживал ярость. — Я, Сфайрат, Страж Кристалла, последний из драконов Эвиала — упустил какого-то жалкого, ничтожного вампиришку, даже не вампира — вомпера , — передразнил он сам себя с простонародным выговором.
Шёл уже четвёртый вечер бесплодных поисков. Они разбили лагерь на крошечной лесной полянке в полудне пути от Хеммерсита. В город драконы в истинном своём виде, само собой, не совались. Сперва Сфайрат с Аэсоннэ, а потом Клара с Чаргосом и Эртаном обшарили городок — безо всякого успеха. Не случалось там последнее время ничего странного, никаких таинственных умерщвлений, никаких обескровленных трупов с характерными следами от пары клыков на шее.
— Как сквозь землю провалился, — проворчала Аэсоннэ своё обычное.
— Спасибо, Айка, а то мы не знали, — немедля огрызнулся Эртан.
— Тихо, мелюзга! — прикрикнул Чаргос. — Мы все устали. Все злые. Помолчите просто, ладно?
— А ты кто такой?! — немедля хором вскинулись близнецы, разом позабыв о собственной пикировке.
— Всем молчать! — проревел Сфайрат.
Хоть и в человечьем обличье, а пламя он выдохнул самое настоящее. Истинную природу не скроешь ни в каком теле. Вся компания немедля осеклась. Одна только Зоська, нимало не испугавшись, засеменила к отцу, обняла за шею.
— Подлиза, — фыркнула Аэсоннэ.
— Ничего, ничего. — Клара поднялась, утихомиривая разбушевавшееся семейство. — Никуда не денется наш вомпер, он себя окажет, не может не оказать. — Кулак ударил в подставленную левую ладонь.
— Мы ж не могли спускаться совсем низко… — буркнул Чаргос. — Потому и не отыскали…
— Никто и не говорит, что должны были, — кивнула Клара. — Видать, тварь эта ещё хитрее, чем я… чем мы думали.
— Знать бы, чего он ждёт, — хмыкнул Сфайрат.
— Чего ждёт — понятно. Чтобы мы сами на него набежали, тогда и в том месте, где он сам решит, — с отвращением бросила Клара. — Думаете, дорогие мои, он зря погост наш поднимал? Не-ет, это наш вомпер нам наживку подкидывал.

Мол, не возьметесь за меня — ещё и не то учиню.
— Но, мам, — встряла Аэсоннэ, — а мы-то ему зачем? Злодействовал б себе потихоньку, полегоньку, никто б и не заметил…
Дочь была совершенно права. И на этот вопрос ответа у Клары не находилось. Зачем они Охотящемуся в ночи? Зачем ему подвергать себя нешуточной опасности, связываясь с нею, всё-таки не самой слабой из чародеев? Или наш вомпер явился сюда специально, по её душу?
Муж, дети, Ирма — все в ожидании глядели на Клару.
— А может, мы кому-то перешли дорогу — ещё тогда, до того, как обосновались тут?
— Может быть, — мрачно согласился Сфайрат. — Особенно если вспомнить Эвиал и тех, кто когда-то ставил там кристаллы…
— Мама, папа, вы должны там всё рассказать толком! — безапелляционно заявила Аэсоннэ, и Эртан тут же закивал, в кои-то веки соглашаясь с сестрой.
— Долгая история выйдет, — отрезал Сфайрат. — Так, Сонэ, ты со мной в город идёшь. Чаргос, возьмёшь Эри с Зосей и кружите над облаками — они пока, по счастью, низкие. Может, чего и учуете.
— Да, пап, — пискнула Зося.
Ох уж эти мне дети драконов, подумала про себя Клара. Особенно если дать драконьей сущности взять верх над человеческой. Кто бы мог подумать, что малышка четырёх лет от роду на такое способна — выслеживать настоящего, всамделишного вампира! Однако ж способна — верно, у драконов это и впрямь в крови.
— Клара, Ирма, оставайтесь здесь. Мы вернёмся, как только взойдут луны.
— Хорошо, о муж мой. — Клара насмешливо присела. Аэсоннэ с Эртаном прыснули.
— Ну, Ирма. — Чародейка проводила взглядом растаявших в вышине драконов и повернулась к замершей посреди их лагеря девочке. — Теперь ты. Продолжим наши штудии.
— Да, госпожа Клара. — Ирма послушно кивнула, а Серко слегка тявкнул, словно обычный щенок.
— Вчера мы говорили о реках магии и о том, как их можно использовать. А также и про формальные, затвержённые заклинания.
— Да, госпожа Клара. Только… можно спросить?
— Конечно, — кивнула чародейка. — Ученик, не задающий вопросов, — это не ученик.
— У меня, наверное, и вопрос-то неправильный… — вздохнула девочка. — Если сила течёт свободно, зачем нам учить какие-то формулы? Говори, чего тебе нужно, и оно исполнится, разве не так?
Клара вздохнула.
— В том-то и ловушка, Ирма. Мага ослепляет кажущееся всемогущество. Всё у тебя на кончиках пальцев, любое твоё желание. Хочешь полететь — пожалуйста! Хочешь…
— Ой, госпожа Клара… — перебила вдруг Ирма. — А вы… вы взаправду можете? Ну, летать? Как птица?
Ох, как у неё и глаза, и щёки вспыхнули…
— Могу. Но совсем чуть-чуть и с трудом. И голова от боли потом раскалывается, — честно призналась чародейка. — Но я не о том. Текущая сила — она словно незримый огонь. Маг впускает его в себя, а как дать ему излиться, принять нужную форму — не знает. И… сгорает сам. Я такое видывала собственными глазами.
— Как же «не знает»? — тихонько сказала Ирма. — Очень даже знает. Вот я хочу, чтобы тот пень приподнять да оземь шлёпнуть — какая ж тут «форма»?
— А сможешь? — Клара чуть прибавила стали. — Приподнять да оземь шлёпнуть?
— Не, — замотала головой девочка.

— Приподнять да оземь шлёпнуть?
— Не, — замотала головой девочка. — Сейчас не смогу. Но… я знаю, как, госпожа Клара! Честное слово, знаю!
— Если знаешь, — жёстко отрезала волшебница, — то никакие уроки тебе уже не нужны. Пень, значит? Давай, поднимай!
Ирма взглянула на Клару — однако совсем не испуганно и не растерянно, а даже, как показалось чародейке, с неким вызовом.
— Поднимай!
Ирма закусила губу, зажмурилась, протянула руку. Загрубевшие от постоянной кухонной работы пальцы шевельнулись раз, другой.
Пень дрогнул. Древний, вросший в землю, покрытый мхом, он зашевелился, словно неведомое страшилище, тщащееся вырвать глубоко ушедшие корни.
Глаза у Ирмы расширились, на висках, лбу, щёках набухали капли пота, волосы, тихо потрескивая, поднимались дыбом, и меж ними то и дело проскакивали крошечные звёздочки.
Сила текла свободно и вольно, не укладываемая ни в какие схемы и формы, просто текла, словно вода причудливыми извивами незримых каналов. Ирма, конечно, не знала ни единого заклинания, ни единой формулы или чего-то подобного, она просто старалась поднять пень.
— Ой… ой… — вдруг вырвалось у Ирмы. Колени у неё сперва задрожали, потом подкосились; Клара одним прыжком оказалась рядом, схватила бессильно обвисающую кисть — и сама, не сдержавшись, глухо зарычала от боли: она слово коснулась добела раскалённого железа.
Сила бурлила под загорелой, обветренной кожей Ирмы, бушевала и ярилась, не находя дороги. Клара дала ей влиться в себя, кажется, уже не рыча, а вопя в голос.
Молния!
Белоснежная плеть вспорола ночные небеса, походя снесла вершины трёх или четырёх деревьев, полетели вспыхнувшие ветви.
Ирма обессиленно выдохнула и, лишившись чувств, обмякла у Клары на руках.
Обшлага и манжеты чародейки дымились. Пахло палёной кожей.
— Ох да и ничего ж себе… — пробормотала Клара, без сил опускаясь наземь. — Ох да и ничего ж себе… сгорела б ты сейчас, подруга, сгорела без остатка, и косточек даже не нашли б…
Да, неудивительно, что сумела из игрушки сотворить «волка-губителя». Знала, куда направить силу, хоть и неосознанно. А тут, когда не в Серого, а куда-то ещё — спасовала.
Правая ладонь у Клары горела огнём. Славный ожог получится, мрачно подумала чародейка.
Волчонок покрутился возле застывшей Ирмы, ткнулся носом ей в щёку, заскулил испуганно.
— Не бойся, — получилось хрипло и еле слышно. — Не бойся, говорю. Очнётся.
Волчок совсем по-человечески кивнул, напоминая в этом страж-кота Шоню.
Кое-как поднявшись, Клара потащилась за водой. Смочила Ирме всё ещё горячий, почти пылающий лоб и виски, осторожно водила ладонями над телом, отыскивая задержавшиеся остатки нерастраченной мощи. Нет, всё чисто. Молодец, госпожа Клара. Молния получилась преотличнейшая, жаль только, потратила её на невинные деревья, а не на вомпера.
Ирма застонала, пошевелилась. Серко немедля запрыгнул ей на грудь, принялся лизать в щёку. Клара поднесла ей к губам флягу; сами губы — полопавшиеся и окровавленные.
— Г-госпожа Клара…
— Сила не нашла выхода. — Клара опустила долблянку, положила пальцы Ирме на виски — кровь всё ещё бурлила, не желая успокаиваться и мириться с поражением. — И ты едва не сгорела, моя дорогая.
— С-спасибо, госпожа Клара…
— А ты упорная.

И упрямая, Ирма. Готова рискнуть жизнью, но доказать всем, что права, верно? Даже мне.
Ирма замотала головой, вернее, попыталась мотнуть, тотчас сморщившись от боли.
— Лежи теперь тихо, — фыркнула чародейка. — Скажи спасибо, я начеку была. Обошлось, в общем. Только несколько верхушек срубило.
Эх, Клара, подумала она про себя, стараясь, чтобы на лице ничего не отразилось. Плохой из тебя учитель. Чуть девчонку не спалила; потому что не поверила, что та и в самом деле может. Про учить хотела, не на учить, верно?
Верно, со стыдом призналась себе волшебница. Разве тебя саму так наставляли, Клархен?
— Всё, дорогуша моя. Больше никаких выкрутасов. Будем учить формы. И формулы. Поняла?
Ирма кивнула, но упрямо закушенная губа оптимизма Кларе не внушала.
— Но уже не сейчас, ясно? Дождёмся наших драконов. Хоть бы они ничего не выкинули…
* * *
Сфайрат и Аэсоннэ шагали улочками Хеммерсита — узкими, кривыми и грязными. Крысы так и порскали из-под ног. Дома наваливались друг на друга боками, толкались, словно бледные грибы-поганки, изо всех сил тщившиеся подставить небу тёмно-алые черепичные крыши, украшенные разномастными флюгерами.
На них косились какие-то маловразумительные оборванцы с длинными, не по чину, ножами на широких, усеянных заклёпками поясах: мужчина с жемчужноволосой девочкой, оба в добротной одежде, явно с достатком. И уж, конечно, глупцы, коль полезли туда, куда таким хода нет. Только разве что они жаждут по собственной воле расстаться с явно тяготящими их кошельками.
Сбоку у мужчины висел внушительного вида меч, но ясно ведь, никакой меч не отразит доброго ножа, нацеленного промеж лопаток.
— Ничего нет, пап.
— Вижу, — рыкнул Сфайрат, выразительно косясь на троицу подозрительных личностей, сжавшихся в тёмном простенке и пялящихся на него с дочерью.
— Я его не чую, — чуть не плача, Аэсоннэ шмыгнула носом.
— Он из города ушёл. Но был здесь, ведь верно?
Девочка кивнула.
— Был. И где-то совсем неподалёку.
«Неподалёку» — на соседней улочке — красовалась вывеска трактира «Золотой лев».
Из неприметной щели меж почти — но всё-таки не до конца сошедшихся домов — выскользнули ещё три тени. И первая троица, словно решившись, намеренно расхлябанной походкой двинулась следом за отцом и дочерью.
— Сонэ… — Сфайрат развернулся, выхватывая меч, и отталкивая дочку к стене.
Шестеро фигур остановились. Облачённые в совершенно дикие лохмотья, они тем не менее двигались мягко, плавно и бесшумно, совсем не напоминая теперь обычных уличных грабителей — те, скорее всего, попытались бы огреть дубиной по голове сзади.
Наёмники.
Сфайрат, обнажив оружие, стоял молча, усмехаясь, и переводя взгляд с одного нападавшего на другого. Те замерли.
А потом один из них резко взмахнул рукой. Метательный нож звякнул, закрутился по камням, отбитый неуловимым движением клинка.
— Съели? — громыхнул Сфайрат. — Добыча не по вашим зубам. Гнилым, не сомневаюсь. А потому…
Откуда-то сбоку вылетела, раскрываясь, хитроумная сеть. Меч рубанул, рассёк несколько узлов, но остальные в единый миг спеленали дракона намертво.
Рывок за предусмотрительно оставленную в руке бросавшего верёвку — и Сфайрат с рёвом грохнулся наземь.
…Ему потребовалось бы лишь несколько ударов сердца, чтобы освободиться.

…Ему потребовалось бы лишь несколько ударов сердца, чтобы освободиться. Опытный воин, и в человечьем обличии сохранявший изрядный запас драконьей силы, он бы порвал верёвку, непременно порвал бы. И всё дело, несомненно, кончилось бы стремительным и хладнокровным избиением дерзнувших напасть; но со Сфайратом была его своенравная дочь, тоже дракон, и…
Доселе шестеро наёмников держались вместе, плечо к плечу, дружно, слаженно и молча. Но тишина мгновенно взорвалась воплями ужаса, стоило жемчужноволосой девчонке, на миг окутавшись непонятным туманом, обернуться самым настоящим драконом, с крыльями, когтями, клыками и рогами.
И огнедышащей пастью.
Поток пламени плеснул о старые камни стен, дотла выжигая грязь и плесень. Вскипела смрадная жижа в сточной канаве, испаряясь и исчезая. Тишину взорвали истошные вопли — шесть мечущихся живых факелов, по одежде и волосам пляшут огненные змеи, торопятся, голодные.
Широко развернувшиеся драконьи крылья царапают камень, ломают ставни на узенькой улочке, крушат подвернувшиеся бочки, невесть как очутившуюся тут тачку и прочий скарб. На стенах домов остаются глубокие царапины, летят кирпичная крошка и осколки штукатурки. Когти жемчужного дракона режут камень мостовой, высекая снопы искр.
Все шестеро кричали и метались совсем недолго. Драконий огонь зол, куда злее обычного пламени, но убивает быстрее — и оттого милосерднее.
Шесть обугленных, почерневших, обратившихся в уродливые головёшки тел. И застывшая над ними девочка лет одиннадцати, плечи вздрагивают, узкие ладони закрыли в ужасе лицо.
— Сонэ… — Сфайрат сорвал с себя последние остатки ловчей сети, бросился к дочери, упал на колени, обнял, прижимая к себе.
— Я… я… — всхлипывания обернулись бурными рыданиями.
— Прочь отсюда. — Дракон вскинул голову; вспышка пламени не осталась незамеченной. Пожар в тесно застроенном городке страшен, пусть даже дома и каменные; за закрытыми ставнями и воротами уже слышались голоса. Невдалеке топали сапоги ночной стражи, как всегда, являвшейся к шапочному разбору.
Сфайрат схватил дочку за руку, бегом бросился в глубину улочки. За их спинами уже распахивались двери, люд с пожарными баграми и вёдрами сунулся в темноту, где на камнях умирали последние лоскуты драконьего пламени.
И чуткий, нечеловеческий слух драконов уловил в общем гаме фразу, сказанную старческим дребезжащим голосом:
— Мэтру Генту Гойлзу будет очень интересно об этом узнать…
Дракон зашипел от ярости.
Где-то рядом нашёлся чародей, член соответствующей гильдии, точно знающий, кому следует немедля доложить о случившемся.
— Прости, папа… папа, прости… я… папа… — бессвязно бормотала Аэсоннэ, которую отец подхватил на руки, словно малышку.
— Ничего, — через силу улыбнулся дракон. — Всё будет хорошо, дорогая моя. Всё будет хорошо.
* * *
Тревога раскатывалась по предвечернему Хеммерситу, словно прорвавший дамбу паводок. Бежали стражники с фонарями, спешили уличные обходчики, торопились и несколько случившихся в городе чародеев. Ворота закрылись наглухо, их изнутри вдобавок перегораживали ещё и рогатками.
— Перекидываемся и взлетаем, дочь.
Сфайрат с Аэсоннэ остановились в глухом тупике, замусоренном и тёмном. В него выходили окна трёх домов, сейчас намертво закрытые крепкими ставнями — все на разной высоте, словно строители понатыкали их вообще вслепую.
— Перекидываемся, — повторил Сфайрат.

— Перекидываемся, — повторил Сфайрат.
— Увидят, пап!
— И так догадаются, и этак. Не хватало нам только со здешней стражей разбираться. Ох, дочка…
— Прости… — потупилась Аэсоннэ. — Я… испугалась, пап… за тебя…
Дракон вздохнул.
— Ничего, девочка. Спокойная жизнь у нас всё равно кончилась. Вампира в городке нет, нам тут делать нечего. Взлетаем!
* * *
Первыми вернулись Чаргос, Эртан и Зося. Младшая драконица вихрем промчалась над притихшей опушкой, лихо перекувырнулась почти у самой земли, так, что даже у Клары защемило сердце.
— Мы нашли его! Нашли, мам! — завопил Эртан, едва перекинувшись обратно в человеческий облик.
— Нашли?! Где, как, куда?..
— К Поколю нашему тащится, — отдышался подоспевший Чаргос. — А перед ними, ты, мам, не поверишь ни за что…
— Гойлз! Господин Гойлз! — выпалил средний брат, перебивая старшего. — Он сам и с ним ещё чародейка какая-то! И слуг двое! Верхами едут!..
— Ясно, что не низами, — не без ревности фыркнул Чаргос, незаметно пихая не в меру ретивого братца локтём. — Но господин Гойлз и впрямь верхами едут, а вампир за ними тащится. Хоронится.
— Я заметила, я, я! Я первая была! — запищала Зося, прыгая.
— Ты, ты, коза. Уймись. Никто не спорит. — Чаргос потрепал сестру по затылку. — Зоська и впрямь заметила. Когда он из летучей мыши обратно превращался.
— Молодец, Зосенька. — Клара прижала к себе младшую, тотчас обхватившую её ручонками, словно обезьянка.
— Теперь догнать гада, и… — басом, «по-взрослому», объявил Чаргос. — Папу вот с Айкой дождёмся только.
— А вомпер никуда не денется, — подхватил Эртан, аж плясавший на месте от нетерпения. Молчать он не мог никак. — Выследим теперь!
— Хорошо бы. — Клара напряжённо вглядывалась в ночное небо. Сфайрат с Сонэ сейчас наверняка петляют по лабиринту улочек Хеммерсита, петляют напрасно, потому что Охотящийся в ночи найден, и найден самой младшей из драконов; вот уж, воистину, «всё у них не как у людей!».
…Над вершинами засвистело, взвыл рассекаемый двумя парами драконьих крыл воздух. Две тени почти рухнули на опушку, иссиня-чёрная, громадная, и серебристо-жемчужная, но, в отличие от Чаргоса с Эртаном и Зосей, превращаться обратно отнюдь не спешили.
Что-то случилось, тотчас поняла Клара. Внутренности сжало ледяными тисками, виски покрылись потом.
— Папа! Айка! А мы вомпера сыскали! — тотчас выпалил Эртан, аж подпрыгивавший от нетерпения.
«Нас заметили, — без слов зазвучал в ушах Клары голос мужа. Пришлось перекидываться в городе и улетать. Там были чародеи. Наверняка донесут, что, мол, «появились драконы»».
«Да и вороны с ними, — Клара сама удивилась беспечальности, полнившей её мысли. — Пусть доносят. Если Гент Гойлз не идиот, с пятью драконами он связываться не станет».
«Боюсь, он-таки окажется идиотом… Или подвижником. Или с претензией на святость. Знаешь ведь, таких хлебом не корми, дай только истребить поганое чудище…»
«Ручонки коротки. И у него, и у его гильдии, — решительно бросила Клара. Сейчас она действительно уже ничего не боялась.

И у него, и у его гильдии, — решительно бросила Клара. Сейчас она действительно уже ничего не боялась. — Пусть ищут драконов, пока ещё дознаются! Давай покончим с вампиром, о господине Гойлзе думать станем позже».
Чаргос, Эртан и Зося бурно веселились, Аэсоннэ, как ни странно, держалась поодаль, глядя в землю и ковыряя травяную кочку носком сапожка. Что-то натворила. И небось из-за неё и «заметили».
Впрочем, сейчас об этом и впрямь думать не стоит. Вампир неподалёку, с ним нужно покончить, и вся недолга.
— На крыло! Ирма, тебя понесёт Сонэ.
* * *
Рванулось навстречу ночное небо, от резкого и жёсткого ветра в лицо слезились глаза, Ирма, затаив дыхание, прижималась к тёплой чешуе дракона. Сперва, конечно, жутко боялась сверзиться — но Аэсоннэ летела безо всяких выкрутасов, размеренно взмахивая крыльями, неспешно набирая высоту или снижаясь. От того, что вытворяли в воздухе Чаргос, Эртан и даже малютка Зося, у Ирмы перехватывало дыхание. Огромный чёрный дракон — господин Аветус Стайн — нёс госпожу Клару.
Что там внизу? — Сплошная тьма. Как драконы видят? Откуда знают, куда лететь, что их ведёт? Как выследить в таком мраке вомпера ?
«Мы их нутром чуем!» — голос Аэсоннэ вновь, как и возле неупокоенного погоста, раздался у Ирмы в голове.
Неужели сейчас это кончится? Они настигнут кровососа, и страха не станет?
«Именно что», — отозвалась подруга.
Крылья драконов ритмично вздымались и опускались, тёмный мир возникал и рушился за их спинами и казалось — нет ничего, кроме этого великолепного полёта.
* * *
Они встали на след, думал Ан-Авагар, неслышной летучей тенью скользя между деревьями. Они встали на след. Драконов нельзя недооценивать.
Глубоко внутри поднималось нечто, давно забытое — смесь страха и ожидания, словно этот бой мог означать для давно мёртвого эльфа-вампира нечто большее, чем просто схватку за продление собственного существования.
Разве не к этому подводили его Наблюдающие? Наверняка именно так. Смотрят, пожалуй, сейчас, да посмеиваются… хотя, конечно же, нет. Видеть они, несмотря на всю мощь, не могут. Чувствуют — наверняка. Ан-Авагару доводилось слышать — ещё оставаясь при дворе Хедина, Нового Бога, — что иные маги любят проверять свои безумные рассуждения «прямым столкновением», направляя потоки разрушительной мощи на непреодолимую преграду и потом судя о всяких тонких и тончайших материях по отзвуку с искажениями отразившейся магической волны. Уж не что-то ли подобное задумали и его пленители?
Да, схватка выйдет громкой. Драконы и магичка, они способны на многое. А уж о нем, Ан-Авагаре, и говорить нечего. И придётся драться за-ради чужой потехи, словно рабу-гладиатору на цирковой арене. Участь совсем не вампирская и высшего вампира совершенно недостойная.
Нет, нет, пасть в ноги великому Хедину и молить о прощении! Враги попутали, сбили с прямой дороги, навели морок! Хотя он, Ан-Авагар, и старался, как мог. И он безмерно скорбит о безвинных жертвах. Однако великий Хедин, конечно же, не может не прислушаться к предостережениям о грозной и неведомой опасности, надвигающейся из замогильного мрака…
Да, именно так. «Из замогильного мрака» — звучит совсем неплохо. Должно подействовать, не может не подействовать! Лишь бы только вырваться из этого проклятущего мирка…
На какое-то время Ан-Авагар даже забыл о погоне — так напряжённо размышлял. Наблюдающие хитры, у них того не отнимешь. Но и он недаром зовётся высшим вампиром.
Им нужна схватка? Будет им схватка.

Но сперва надлежит совершить кое-какие приготовления.
И близость этого самого селения — Поколя? — окажется как нельзя кстати.
Там ведь наличествовал не один лишь старый погост, мимоходом подъятый Ан-Авагаром…
* * *
Два почтенных и уважаемых чародея, глава и весьма важный член достойнейшей и славной гильдии магов города Беллеоры, вкупе с двумя слугами коротали вечер у небольшого костерка. Они вполне успели бы добраться до Поколя, однако мастер Гент Гойлз, решительно свернул с торной дороги, направляясь прямо сквозь чащобы к той самой «ловушке Основателей».
Маг ничего не боялся — ни темноты, ни глухого леса. Следовавшая за ним по пятам Файат Силлери молчала, так и хочется сказать — «обречённо». Слуги с испугом переглядывались, жались к хозяевам, однако чародеи не обращали на них никакого внимания.
Ан-Авагар следовал за беллеорскими волшебниками по пятам, скользя неразличимой тенью. Вампир знал, что делать, но привычную уверенность принадлежащего к истинно высшей расе как рукой сняло. Когда имеешь дело с драконами, уверенным хоть в чём-то быть не получается, будь ты трижды вампир и сотвори тебя хоть сам легендарный Дракус, основатель вампирского племени на самой заре времён.
— Вот она, — с неопределённым выражением проговорил тем временем Гент Гойлз, останавливаясь на самом краю огромной воронки.
Да, признался себе вампир, драконы потрудились тут основательно. Груды взметённой взрывом земли обожжены, и не требуется иметь высшего магического образования, чтобы отличить опалившее их драконье пламя от обычного.
— Ну, убедилась, почтенная мэтресса? — с неожиданной весёлостью вдруг поинтересовался Гойлз.
— В-в чём? — Файат Силлери дрожала крупной дрожью. Точно так же, как оба слуги.
— В том, что это — ловушка Основателей? Мало света, не видно? Иди сюда, я огонёк туда запущу. Руку, руку давай!
Вместо ответа Файат лишь поспешно спрятала тонкую бледную кисть глубже под плащ.
— Ну, стесняешься — как знаешь тогда, — по-своему понял её волшебник. — Взбирайся и глянь вниз. Вот она, ловчая камора. А вот и остатки крышки. Видишь, как её вмяло? Вон, отсюда видно, засовы торчат. Били сверху, и били так, как никакому магу не ударить. Кто на это способен, дорогая моя, не подскажешь?
Мэтресса не принимала легкого, словно бы даже шутливого тона своего спутника. И вообще молчала, покачиваясь и безмолвно глядя в глубь провала, озарённого парящим возле самого дна ямы магическим огоньком Гойлза.
И вновь глава беллеорских чародеев словно не заметил ничего странного в своей спутнице.
— Только дракон мог взломать крышку. И только очень опытный маг мог закрыться от взрыва. Теперь ты поняла, что здесь случилось, Фай?
— Д-да… — пролепетала та. На какое-то мгновение Ан-Авагару стало её даже жалко — трансформацию не остановить, магичку сейчас корёжит и ломает, старое, человеческое, тает и утекает грязными струйками распавшихся воспоминаний, убеждений, радостей и горестей. Быть может, из неё и вышла бы стоящая вампирша, с известным раскаянием подумал давно мёртвый эльф. Жаль, жаль, что не получится…
— Превосходно. Просто превосходно, — всё восторгался тем временем Гойлз. — Мы задержимся здесь до утра.
— З-зачем? — О мэтрессе Силлери сейчас точно можно было сказать, что «краше в гроб кладут».
— Как «зачем»? — деланно удивился Гент.

— Разве ты не хочешь туда спуститься? Такой шанс, ведь уцелело не в пример больше того, что при прошлом взрыве, том самом, о котором ты вспоминала?
— Мне… нехорошо, Гент…
— Тогда пойди приляг, — благодушно кивнул волшебник. — Пусть Карнаций костёр разведёт и тебя обустроит. А мы с Фабианом тут пока повозимся.
— Господин… — слабо пролепетал несчастный малый. — А может, мне тоже госпоже Силлери… того… подмогнуть, значит?
— Фу-у, как не стыдно так трусить, Фабио! — поморщился Гент. — Карнаций там вполне справится. А ты иди сюда, будешь помогать мне крепить ворот…
— К-какой ворот?
— Который мы сейчас с тобой изготовим. Как говорится в руководствах, «из подручных материалов», — бодро объявил маг. — Хотя… нет, ты сам этим займись, вот тебе чертёж, а я так туда спущусь. Ворот нам потребуется добычу потом вытаскивать.
Несчастный Фабиан, снабжённый собственным летучим огоньком, потащился к лесу за упомянутыми выше «подручными материалами». Карнаций хлопотал вокруг своей бледной хозяйки, лошади тревожно переминались, вскидывали головы, чуя приближение беды.
Драконы скоро будут здесь, подумал вампир. Он гордился собой — даже сейчас оставался спокоен и хладнокровен, как и положено истинному…
«Перестань хотя бы сейчас любоваться собой, ты, мясо! — прикрикнул он сам на себя. — Драконы вот-вот окажутся здесь, тогда и решится, кто ты на самом деле».
Однако время шло, а крылатые чудовища, извечные враги Избранной Расы, всё не появлялись и не появлялись. О нет, они не утратили след, их жадные, алчные взоры Ан-Авагар ощущал всем телом. Но почему-то запаздывали.
Что ж, нам это на руку, подумал вампир. Позволит сделать последние приготовления.
…Когда он вернулся обратно от Поколя — хорошо, что это скопище грязных лачуг столь близко, прошло совсем малое время, ночные крылья его быстры, — господа маги устраивались на ночлег с елико возможными тут удобствами. Они наверняка смогли бы и глухою ночью добраться до Поколя, однако Гент Гойлз, похоже, никуда не торопился, а его спутнице, уважаемой мэтрессе Файат Силлери, похоже, было всё равно. Она сжалась в тени, подальше от огня, завернувшись в плотное и даже на глаз тяжёлое одеяло. Лакей магички, низковатый и коренастый Карнаций, сперва беззаботно пыхавший трубочкой в обществе молодого Фабиана, слуги Гента Гойлза, всё чаще и чаще стал коситься на хозяйку сперва с недоумением, а потом и явной опаской.
И только сам мэтр Гойлз, казалось, ничего не замечал, погружённый в бесконечные разглагольствования. А говорил он поистине обо всём на свете.
Об Основателях — таинственной расе, давным-давно явившейся зачем-то в этот мир и оставившей после себя пресловутые «ловушки», ямы-западни для чародеев.
О мимниках — зловредном мелком народце оборотней-людоедов, каким-то образом вечно отирающемся подле этих самых ловушек.
Об игрушках, что мастерила загадочная госпожа Клара Хюммель-Стайн, и о том, как привлечь её на сторону беллеорской гильдии.
О слухах, прокатившихся в последние дни по Хеммерситу и окрестностям, о найденных возле большой дороги трупах, о смертях столь странных, что заставляют задуматься о возможном возвращении Охотящихся в Ночи (тут почтенная мэтресса внезапно вздрогнула).
И, наконец, о драконах.
Ан-Авагар обратился в слух.
Да, маг по имени Гент Гойлз был хорош, поистине хорош — для человека, разумеется.

И драконы, драконы! Это-то ему как в голову могло прийти?! Впрочем, ему, Ан-Авагару, последнее только на руку.
Та же мысль посетила, похоже, и мэтрессу Файат.
— Драконы? Какие ещё драконы, Гойлз?
— Самые настоящие, Фай, — с совершенно непонятной вампиру весёлостью бросил чародей. — Я только что получил известие — объявилась пара в Хеммерсите. Самец и детёныш. Всё совпадает, моя дорогая, всё до мелочей.
— Что совпадает, что?! — вскинулась Файат, глядя на спутника широко раскрывшимися глазами. С губ её вдруг сорвалось странное, почти змеиное шипение. — Как ты… откуда ты…
— Позволь мне сохранить сей маленький секрет, милочка, — фамильярно бросил Гойлз, манерно закидывая руки за голову.
— К-какие ещё секреты? Что ты мелешь, Гент, это же… Ну просто ведь…
— Возьмите себя в руки, мэтресса, — маг ехидно глядел на спутницу. — Да, драконы. Явились в город. И, ручаюсь, я знаю, кто они такие.
— Кто же? — На достопочтенную чародейку было страшно смотреть. Она вся тряслась, словно в смертельном ужасе.
— Как? Неужто придётся проговаривать сие вслух? Что ж, как угодно, Фай. Не узнаю тебя сегодня, однако. Впрочем… а не предаться ли нам теперь, так сказать, объятиям благодетельного сна? Завтра день будет… выдающимся. Во всех отношениях.
— Ты говоришь загадками, — не отступала Файат, однако разговорить Гента Гойлза оказалось поистине невозможно.
— Давай спать, — решительно отрезал он, заворачиваясь в плащ.
Ан-Авагар поневоле задумался. Маг ему решительно не нравился, мясо явно возомнило о себе слишком многое. Может, воспользоваться темнотой, и… К тому же и початую чародейку пора приспосабливать к делу. Вдвоём они, конечно же…
«Как же ты стал осторожен, — укорил сам себя вампир. — Чтобы разделаться с каким-то человеческим колдунишкой, прикидываешь, не потребуется ли тебе помощь обращённой! Стыд и позор, Ан-Авагар, стыд и позор!»
Маг резко приподнялся на локте, глядя прямо туда, где скрывался вампир. В кулаке его что-то холодно блеснуло, наверное, какой-то артефакт, так любимый бездарными волхователями, не способными познать истинную силу.
Как же он глуп, с презрением подумал Ан-Авагар, тем не менее, на всякий случай, подвигаясь глубже в тень. Дал мне понять, что чувствует моё присутствие. Настоящий маг, настоящий противник не показал бы виду до последнего мгновения, тщась застать меня врасплох. А этот…
Мэтр Гент Гойлз преспокойно повернулся на другой бок, вскоре полянку огласило лёгкое похрапывание.
Он не боится, в смятении подумал вампир. Он или полностью, совершенно глуп, или так же безрассудно храбр. Ну же, что ты теперь медлишь? Великой Эйвилль его нерешительность бы точно не понравилась.
Но, быть может, это не нерешительность? А разумная осторожность? Истинный вампир всегда доверяет своим чувствам. И вот они, эти самые чувства, как раз и подсказывают Ан-Авагару, что налетать очертя голову на мэтра Гента Гойлза никак не следует. Даже при наличии початой волшебницы.
А те самые драконы, о присутствии каковых неведомым образом прознал волшебник Гойлз, всё близились и близились. Пришла пора убраться отсюда — в смысле из этого поганого мирка. И, если он, Ан-Авагар, всё рассчитал правильно — тогда, быть может, и его последний визит в Поколь станет ненужным.
В груди что-то вдруг сильно и быстро заколотилось, словно ожило давным-давно замершее за полной ненадобностью сердце.

В груди что-то вдруг сильно и быстро заколотилось, словно ожило давным-давно замершее за полной ненадобностью сердце. Если он ошибся хоть в малости… хоть на волосок… если составленное им неточно…
То одним высшим вампиром сегодня станет меньше.
Приближаются. Торжествуют. Он чувствует их ярость, их торжество, ощущает жар огня, кипящего в утробах крылатых чудовищ.
Что ж, давайте. Я готов.
Вампир не шевелился до самого последнего мгновения, когда тьма вокруг него вспыхнула, исчезая в вихре всепожирающего драконьего пламени.
* * *
Вот он, неслышно взревел Сфайрат.
Вот он, тотчас откликнулись Чаргос, Эртан и Аэсоннэ. И даже кроха Зоська запищала своим неподражаемым «драконьим» голоском — Вот он!
Вампир был рядом. Замер, понадеявшись на спасительную для их поганого рода тьму. Пытался спрятаться, укрывшись несколькими слоями только им ведомой магии, не подумав, глупый, что она сама и выдаст его головой, особенно — такому магу, как Клара.
Вся пятёрка драконов сорвалась в крутую спираль, винтом устремляясь к земле. Нет, как же всё-таки глуп этот вампир, забившийся в лесную глушь — укройся он хоть в том же Хеммерсите, драконьего пламени он, во всяком случае, мог уже не опасаться.
Что ж, уж о ком о ком, а о подобном существе её, Клару, совесть мучить не будет.
Стоп, а это кто ещё такие?!.. Гент Гойлз?! Что он тут делает, силы заветные и заповедные?!
* * *
Ночное небо вспыхнуло, огненные кнуты хлестнули по тёмным облакам, воспламеняя их. Драконы — и громадный Сфайрат, и все остальные, вплоть до маленькой Зоси, — устремились к земле, готовя последний уничтожающий удар. И так же, как и Клара, враз ощутили присутствие лишних.
Господин Гент Гойлз, какая встреча…
Поток драконьего пламени не остановить, не заставить свернуть. Но кто ж, силы небесные и заповедные, кто ж мог ожидать, что в глуши, рядом с затаившимся вампиром, окажется ещё кто-то?!
Клара успела завопить что-то, но было уже поздно.
* * *
Ан-Авагар поймал себя на том, что в последний миг перед тем, как встретить яростные огненные клубы, он выдохнул, внезапно вспомнив, что точно то же он проделывал на стрельбище, сжимая длинный турнирный лук.
Выдыхал, мягко посылая стрелу, и словно сам мчался вместе с нею к мишени.
Сейчас мишенью был он, а стрелой — извергнутое драконами пламя. Оно способно сжечь почти всё, что угодно, а уж много веков мёртвая плоть и подавно не продержится даже мгновения, однако вампиры не были б вампирами, не сумей они извлечь некую пользу даже из пепла сожжённых драконами сородичей.
Пытаться выстоять против крылатых и броненосных чудовищ — безумие. Им вампиры никогда не страдали.
Остаётся только бегство. Вопрос лишь в том, когда и как .
Твари нацелились точно. Они знали, где он, Ан-Авагар, видели его сквозь мрак и сквозь отводящие глаз чары. Так же хорошо, как в чистом поле посреди яркого дня виден одинокий всадник над морем взошедших трав.
Вампир не пытался нападать или защищаться. Он дал бы бой, но на совсем иных условиях. Сейчас оставалось только бегство.
Крупная летучая мышь с огромными, словно у орла, широкими кожистыми крыльями задрожала, теряя очертания, обращаясь в подобие серого тумана, свитого тугим вихрем.
Рассчитать до исчезающей доли мгновения, уйти в то состояние меж явью и не-явью, что открыта только им, вампирам, мёртвым, но живым, оседлать огненное копьё, и…
Навстречу драконьему огню с земли взметнулась широкая воронка, сотканная из призрачного зелёного пламени.

Раскрылась утроба, вбирая в себя исторгнутое Сфайратом и его детьми, обволакивая и запирая.
Маг Гент Гойлз вскочил на ноги, правая рука со сжатым кулаком вскинута, левая согнута в локте, пальцы странно переплетены и выгнуты, как обычному человеку никогда не согнуть. Из разрушенной и взломанной — как будто бы — ловушки текла настоящая река бесплотного зеленоватого света, обвивалась струями вокруг мага и устремлялась ввысь, принимая форму чаши.
Изумрудно-зелёный кубок для ярко-рыжего драконьего огня.
Ан-Авагар не верил собственным глазам. Как?!
Ужас и отчаяние. Первая же часть столь тщательно проработанного плана рухнула, не воздвигшись и не начавшись.
И вдобавок… вдобавок… не может быть! Откуда здесь, в этой ловушке древних, явственные, прекрасно заметные ему, вампиру, немало времени проведшему при дворе великого Хедина, — откуда здесь явственные следы магии его ученичков?
Когда рушатся возведённые при посредстве волшебства скрепы и запоры, опытному вампиру, с его природным чутьём на разные виды магии, нетрудно сказать, кто тут потрудился.
А потрудились тут гномы, если он только не ошибается. И потрудились достаточно давно по меркам этого мира.
Да, конечно. Разумеется. Не опознать эти отзвуки и отголоски, это ни с чем не сравнимое эхо Обетованного невозможно.
Ученики Хедина. Значит, он тоже…
Проклятье, это сильно осложняет дело.
Драконы наверху тем временем ударили крыльями, взмывая обратно к небу. Зелёная чаша внизу полыхала всеми оттенками рыжего, золотого и алого, и человек по имени Гент Гойлз, рыча от натуги и обливаясь потом, медленно-медленно поднимал её над головой.
Вампир Ан-Авагар замер, не в силах понять, что ж делать дальше. Никогда ещё мясо не являло ничего подобного!
…Файат Силлери, початая чародейка, естественно, ощутила смятение и гнев своего сотворителя, истолковав это одним-единственным образом.
Выпуская игольчатые клыки и кошачье-острые когти вместо обычных человеческих ногтей существо, ещё совсем недавно бывшее почтенной мэтрессой Файат Силлери, с режущим душу визгом кинулось на Гойлза.
— Ааргх!
Маг ответил не менее яростным, почти звериным рёвом. Лицо его словно рассекло трещинами, в глубоких, изрезавших щёки и лоб морщинах словно исчезла сама плоть, заменённая бездонным мраком.
Правая рука его словно сжимала ножку невидимого кубка, левая, свободная, подхватила вампиршу под нижнюю челюсть, швырнув бывшую Файат Силлери прочь. Тело тупо ударилось о землю, раздался жуткий хруст, словно великан наступил на кучу хвороста. Хрустели не то кости новообращённой вампирши, не то сами камни под ней, обращаясь в пыль.
— Аррррххх!!!
Пламя плясало в крупных каплях пота, набухших на лбу и висках Гента Гойлза. Медленно, словно выжимая одной рукою неподъёмный вес, он выталкивал призрачную чашу, до краёв наполненную драконьим огнём, всё выше и выше.
Ан-Авагар замер. Судьба несчастной чародейки его не волновала; в тот миг он забыл даже о собственных планах. Что могло измыслить это ничтожное мясо, мясо, мясо — всё равно остающееся таковым несмотря на все и всяческие свои способности?!
Гент Гойлз наконец выпрямился. Балансируя, отставил левую руку, правая, воздетая высоко вверх, по-прежнему сжимала незримый кубок. Колени, бёдра, плечи мага подрагивали, словно он пытался удержать поистине великую тяжесть.
Опешили и драконы, судя по всему; они больше не пытались атаковать, кружили в небесах, точно в растерянности.

Колени, бёдра, плечи мага подрагивали, словно он пытался удержать поистине великую тяжесть.
Опешили и драконы, судя по всему; они больше не пытались атаковать, кружили в небесах, точно в растерянности. Весь дрожа, Ан-Авагар глядел на творящееся прямо перед ним чудо, не в силах отвести взгляда. Пятеро драконов. Не двое, а пятеро! Четверо детёныши, причем один — совсем мелкий, но у драконов и их отпрыски — такая сила, что не отмахнёшься.
Поймать в ловушку драконий огонь — это не под силу никому из вампиров. А он, Ан-Авагар, ещё гордился своей придумкой, ещё почитал её настоящей находкой…
Чудовища словно забыли о нём.
Первое, столь тщательно продуманное и приготовленное, заклятие не сработало. Старательно собранные силы растрачены впустую, он вновь сделался слабым, словно только что сотворённый вампир.
А замысел не удался.
Ан-Авагар заскрежетал зубами. Едва ли ему удастся ещё столько же времени водить драконов за нос, пока он не соберёт достаточно сил, то есть высосет досуха достаточно жертв, чтобы вновь рискнуть и подставиться под струю драконьего огня…
Впрочем, отчаиваться рано. Не зря же он летал ко всё тому же Поколю…
Но это чуть позже. Когда станет ясно, что задумал человеческий маг.
А человеческий маг, невероятным усилием вытолкнув чашу с драконьим огнём вверх, теперь осторожно наклонял её, так, чтобы неумирающее пламя полилось через край, прямо в раскрытый зев взломанной — как будто бы — ловушки.
И туда же, словно разламываясь в руках чародея, хлынули и призрачные осколки зелёной чаши, огромной бесплотной воронки, сумевшей сдержать драконий огонь. Лавина низвергалась в пробитую магией рану, не то выжигая, не то очищая, не то — сокрушая последние преграды.
«Зачем он это делает? Для чего?» — терзался вампир.
Он очень бы удивился, скажи ему кто, что в эти мгновения он совершенно забыл о собственной судьбе и о никуда не девшихся драконах, нарезавших круги в тёмном ночном небе.
Над огромной воронкой вспух пузырь взрыва, грохот сотряс окрестности, землю повело под ногами; маг по имени Гент Гойлз бестрепетно стоял возле самого края огненного озера, широко раскинув руки и громко, заливисто, совершенно по-мальчишечьи хохоча, словно ему удалась невесть какая каверза.
Со стоном приподнялась вампирша, совсем недавно бывшая мэтрессой Файат Силлери, и Ан-Авагар вновь ощутил странный укол вины и раскаяния.
Зря это я с ней так… даже ведь не вырастишь как следует.
Левую руку у неё жутко изломало и скрючило, она торчала в сторону корявым древесным сучком. С пальцев опущенной правой вниз тянулись длиннющие, вмиг выросшие когти, и Ан-Авагар опять пожалел, что «всё так обернулось» — из мэтрессы могла бы получиться славная вампирша.
Гент Гойлз отсмеялся. Запрокинул голову, крикнул в нахмуренное небо, где, незримые, бесшумно парили сейчас драконы:
— Ну что, взяли?! Ящерицы несчастные!
Подобная дразнилка и впрямь сгодилась бы лишь для мальчишки, никак не для главы беллеорских магов.
Драконы не ответили. Всё правильно, они не дураки, в сердцах подумал Ан-Авагар. Столкнувшись с неведомым, эти твари не рискуют и не бросаются вперёд одурманенными берсерками.
Лишь потому-то мы, вампиры, до сих пор их и не истребили.
Файат Силлери меж тем, хрипло рыча сквозь зубы и обнажив великолепные клыки, шаг за шагом приближалась к магу, её словно б и не замечавшему.
Ан-Авагару очень захотелось крикнуть ей — брось, беги, спасайся, не защищай меня!
Однако, как нетрудно заметить, это в корне противоречило бы всем законам и правилам истинного вампира.

— Беги, спасайся! — крикнула Файат за миг до того, как прыгнуть на недавнего коллегу по беллеорской гильдии.
Ей даже удалось сбить Гойлза наземь. И она почти успела вцепиться тому в горло, пока опрокинутый маг лихорадочно шарил у пояса. Но миг спустя в кулаке Гента что-то вновь серебристо блеснуло, и голова мэтрессы Силлери разлетелась облаком кровавых брызг и ошмётков.
Маг брезгливо спихнул с себя обмякшее тело и встал. Вставал он медленно, с явным трудом. Правая рука повисла, по пальцам пробегали, словно играя, змейки из крошечных серебристых искр.
— Только тебя мне и не хватало, — прошипел чародей. — Убирайся! Прочь отсюда, тварь!
Ан-Авагар, как ни странно, был с ним целиком и полностью согласен.
Ему вообще надлежало поторопиться. В Поколь, если, конечно, он ещё не расстался с мыслью убраться прочь из этого поганого мирка, сожри его Неназываемый!
* * *
Ай да мэтр Гонт, потрясённо думала Клара, глядя вниз со спины Сфайрата, кружившего, словно заведённый, над лесом. Ай да господин Гойлз. Откуда ж ты такой взялся? И чего тебе, чудо ты наше, теперь надобно?
Вампир же — вампир никуда не денется. По сравнению с Гентом Гойлзом этот жалкий кровопийца никто, ничто и звать его никак.
«Эх, Клара, Клара, проморгала ты его», — с раскаянием подумала чародейка. Ошиблась, и не в первый раз. Привыкла считать себя сильнейшей в этом мирке, да за драконом-мужем, и вот… пропустила. Прохлопала, прошляпила, проворонила. Боевому Магу Долины это стоило бы жизни и дела. Её со всем семейством спасло лишь то, что мэтру Гойлзу они требовались лишь постольку-поскольку. Ему нужен был драконий огонь, его он получил, а всё прочее…
— Ящерицы несчастные!.. — донеслось с земли издевательское и Сфайрат в мыслях Клары немедля разразился длиннейшим драконьим проклятием.
— Постой, — Клара склонилась к броне, покрывавшей драконью шею, — постой, дай мне поговорить с ним. Вампир от нас не уйдёт.
«Нет, — беззвучно проревел Сфайрат. — Моя жена к нему не приблизится! Он опасен, Клара, куда опаснее всего, что я… что мы… даже когда Атлика ломала Пик Судеб! Гойлз сильнее! Он не тот, за кого…»
— Опустись. Ну пожалуйста, — попросила чародейка, почти распластавшись на непробиваемых никаким оружием чешуях. — Нам с ним незачем враждовать.
«Нам с ним — нет, а вот ему с нами — как знать! — отрезал дракон. — Нет, нет и нет! Наше дело — вампир, а потом — прочь отсюда!»
— Боитесь, ящерицы несчастные?! — задорно выкрикнули с земли. — Прячетесь?! Поняли, что меня не спалить, и перетрусили?!..
Совсем рядом раздался неистовый рык, и молодой каштановый дракон, окутываясь огненным облаком, сложил крылья, камнем падая к земле.
— Чаргос! — заорали разом и Сфайрат, и Клара. — Назад! Немедля!
Поздно. Сорвался следом за старшим братом и Эртан, Аэсоннэ закружилась вихрем и, похоже, не кинулась следом лишь потому, что на спине её замерла перепуганная Ирма, да послушная Зося держалась возле отца с матерью.
Чаргос нёсся к земле сжавшимся клубком, облачённый в пламя. Клара знала этот драконий приём, от которого впору было лишиться рассудка — падать, падать и падать, развернув крылья лишь в самый последний момент и, презрев всю и всяческую магию, сокрушить врага мощью закованной в доспехи груди. Драконье пламя, извергнутое за миг до удара, сомнёт чары, любые — или, во всяком случае, доселе верилось, что любые.

Драконье пламя, извергнутое за миг до удара, сомнёт чары, любые — или, во всяком случае, доселе верилось, что любые.
Сфайрат вскинул голову, тоже взревел. И ринулся следом.
Аэсоннэ с Зосей последовали его примеру.
— Нет! — Клара отчаянно замолотила кулаками по драконьей шее.
Чаргос почти достиг цели, когда остававшийся недвижимым Гент Гойлз резко вскинул обе руки, словно плеснув навстречу старшему сыну Клары незримой водою.
— Именем Хедина! И Ракота!
Из воронки, куда совсем недавно излилось пленённое пламя драконов, вновь выплеснулось зеленоватое свечение. Словно лепестки хищной росянки, они стремглав ринулись на Чаргоса, принимая на себя извергнутый им огонь и удар всей тяжести драконьей туши.
Спелёнутого дракона поволокло по земле, прямо к зеву дышащей зелёным пламенем воронки. Миг — и его не стало, Чаргос исчез в провале.
Беззвучно, даже без последнего вскрика.
Кларе почудилось, что мир вокруг неё взорвался. Маг посягнул на её детей, и значит, ему не жить.
Она не помнила, как оказалась стоящей на шее отвесно падающего к земле Сфайрата. Не знала, какая сила удержала её на разъярённом драконе. Рубиновая шпага вспорола воздух, вокруг острия вспыхнуло золотистое сияние.
Воздух, умри. Кровь, стань огнём. Земля, разверзнись.
Здесь много силы, она свободно течёт сквозь мир — нет, стоп, она не течёт, она ускользает в пробитую дыру, в бездонную ямищу, открывшуюся на месте древней западни!
— Хедин-Милостивец! Ракот-Заступник, даруйте силы одолеть зло!
Хедин? Ракот? Что за сказки, это же просто…
Клара не успевает продолжить мысль.
Голос мага режет, подобно ножу.
— Смерть драконам! Сме…
Заклятие бывшего боевого мага Долины настигло Гойлза в самой середине выкрикиваемого с дурным пафосом слова. Чародейка словно со всего размаха врезалась в ледяную стену, в уши, нос, горло ворвались рои пчёл, жалящих обжигающе-холодным. Маг Гойлз тоже пошатнулся, схватившись за горло, его словно сплющило с двух сторон, в воздухе повисло облако крошечных кровяных капелек, вырвавшихся из всех пор его кожи.
Высоко взметнувшиеся ловчие лепестки сбились, их порядок спутался, они свивались и перекручивались, словно исчезла управлявшая ими воля.
— Ага! — вырвался у Клары не то стон, не то хрип, тем не менее она торжествовала. Второй удар, и…
Гойлз выпрямился. Лицо его заливала чёрная кровь, он сейчас, как никогда, походил на восставшего мертвяка, в один миг ссохшаяся грудь, ввалившиеся щёки, руки и ноги, сделавшиеся палками с болтающимися складками кожи. Одежда чародея обратилась в лохмотья, скрюченные пальцы дрожали.
Клара видела всё это в мельчайших деталях. Каждую морщинку на совсем недавно молодом и высоком лбу. Каждый враз побелевший волос. Каждую ресницу, каждые шрам и оспину. Она видела, что враг шатается, что едва держится, и ей осталось только…
Качнувшись, Гент Гойлз сделал нетвёрдый шаг к полыхающей воронке. Руки дёрнулись, словно пытаясь подняться; подчинилась лишь правая, с левой словно перезревшие зимние ягоды, осыпались обнажившиеся кости фаланг. Плоть ссохлась и рассыпалась прахом, но последние чары за мгновение до того, как пламень Сфайрата и заклятие Клары настигли его, маг бросить успел.
Взвихрившаяся зелёная воронка обволокла Клару, Сфайрата, Аэсоннэ, Эртана и Зосю.
Миг удушья… пляска огненных смерчей перед глазами… и вновь возвращается ночь.

Миг удушья… пляска огненных смерчей перед глазами… и вновь возвращается ночь.
Возвращается тяжким тупым ударом тела о каменножёсткую землю.
* * *
Ан-Авагар с трудом пришёл в себя. Столкнувшиеся силы швырнули вампира наземь; вновь, как оказалось, впустую растраченные. Кряхтя, словно древний дед, Ан-Авагар поднялся, ничем не напоминая сейчас себя прежнего — элегантного, стремительного и смертоносного, как он любил сам о себе думать.
Ох, ох, ох. Что ж теперь делать-то?
Где Гойлз? Где драконы?
Стой, да вот же они, прямо у тебя перед носом…
Совсем плох стал, признался себе вампир. Тебя такого в клочья порвёт не то что дракон или тот злокозненный фамилиар наглой девчонки, дерзнувшей ему противустать; с тобой сейчас справится и обычный священник, Спасителев слуга, если, конечно, имеет хоть сколь-нибудь искреннюю веру.
Но прежде чем ползти в Поколь и приводить в действие остаток планов, требовалось понять, а остались ли те, кто способен их исполнить?
Да, остались. Зелёное пламя плясало, вздымаясь и опадая, над тёмным громадами драконьих тел. Гент Гойлз застыл неподвижно и вампирье зрение услужливо сообщило Ан-Авагару, что дела человеческого чародея, мягко говоря, плохи. А по правде, в тот миг вампиру казалось, что маг проживёт несколько мгновений самое большее.
Однако тот стоял. Полуживая мумия с разваливающейся на глазах, словно у скверно сделанного зомби, кистью левой руки.
Интересно, с какой это радости он вдруг стал взывать к Познавшему Тьму? И к его великому брату, Ракоту Восставшему? Что сие должно значить? Гойлза в Обетованном Ан-Авагар не помнил, но тут можно и ошибиться. В конце концов, у Повелителя Хедина так много самых странных слуг и приверженцев…
В любом случае ему, высшему вампиру, стоило проявить разумную осторожность.
Сиречь ни во что не вмешиваться.
А тем временем посреди холодных языков изумрудного огня шевельнулась и застонала женщина. Всё правильно, они выносливее мужчин, даже драконов…
— Ты!.. — раздался хриплый и низкий голос. Шатнувшись, волшебница шагнула прямо к Гойлзу. В опущенной правой руке смутно виднелось какое-то оружие, отливающее рубиновым блеском. — Что ты сделал с моими мужем и детьми?
— Не… неверный… неверный вопрос, гос… госпожа Клара Хюммель, — голос человеческого мага едва доносился до вампира, несмотря на всю хвалёную остроту слуха этой расы. — Правильным… станет… спросить… что я… с ними… сделаю.
— Ты-то? Ничего! — презрительно бросила названная Кларой Хюммель. — Ты уже мёртв, Гент. Только сам того не успел ещё заметить. Снимай чары, и я позволю тебе… позволю жить, чтобы у тебя появился шанс… вернуться.
— Я… не… мёртв! — в сухом шелестящем, словно тысячи торопящихся муравьёв голосе мага прорезался гнев. — Мне представился великий шанс… победить зло… и я победил. Не ожидал… такой… удачи. А… теперь… прощай, чародейка. Жаль, что ты… не присоединилась… ко мне. Людям… люди… не должны… спать с драконами.
— Предлагаю последний раз, — Клара Хюммель вскинула оружие, и в алом блеске вампир смог разглядеть широкую шпагу странной формы.
— Ты… ничего… не можешь… мне… предлагать. Эй!.. Б-без…дельники! К-карнаций! Ф-Фабиан! Сюда, ко мне!
Никто не отозвался.

Слуги, видать, улепётывали сейчас во все лопатки напролом через непролазную чащу.
— Ты один, маг, — по-своему истолковала его слова Клара Хюммель. — Я не терплю зряшных убийств, но посягнувший на моих детей и моего…
— Радуйся… его… я… оставлю, — просипел Гойлз. — Не… поднять.
Языки зелёного пламени взвихрились, как нельзя более напоминая сейчас сворачивающиеся ловчие лепестки хищного растения, заполучившего целый рой мух. Огромное тело одного из драконов, самого крупного, так и осталось лежать, зато в провал рывком втянуло четвёрку драконов поменьше: каштанового, терракотового, жемчужного и золотисто-соломенного, самого маленького из всех.
Мелькнул и ещё один силуэт, вроде как небольшой человеческой фигурки, но тут даже Ан-Авагар не мог ничего сказать наверняка.
Мелькнула рубиновая шпага, однако и она опоздала. Гент Гойлз не стал уклоняться от удара. Он просто рухнул спиной назад в полыхающую бездну.
Огонь взвился вновь, последний раз — и умер, словно залитый водой.
На лес обрушилась тьма, вцепляясь незримыми когтями, торопясь набросить непроглядный покров, словно боялась выдать какие-то неведомые тайны.
Здесь больше нечего делать, подумал Ан-Авагар. В Поколь, пока ещё не поздно. А то ведь, того и гляди, вообще никого не останется дорогу открыть.
* * *
Кажется, первые мгновения она просто выла волчицей, вмиг лишившись разума. Боевого мага, чьё слово больше её же жизни, не стало. Была просто обезумевшая женщина, катавшаяся по опалённой земле и рвавшая на себе волосы.
«Клара. Клара, милая. Любовь моя. Клара!»
Шёпот Сфайрата пробивался к сознанию, словно свет маяка сквозь ночную мглу, исполосованную косым непроглядным дождём.
Дракон застыл тяжёлой обугленной грудой, от чешуи поднимались вверх струйки пара. Пахло грозой, серой, сгоревшим древесным углём — всё сразу.
«Портал, Клара. Он исчез, но не закрыт до конца. У Гойлза не хватило сил как следует захлопнуть дверь…»
Чародейка встрепенулась. Перемазанная пеплом и обгоревшей землёй, с жутко всклокоченными, спутанными волосами, она явно напоминала сейчас кого-то из Безумных Богинь, с которыми сама же и дралась во времена приснопамятного восстания.
— Сфай?.. Портал?.. Следом?
«Меня… придавило. Сейчас… встану».
Громадное тело шевельнулось, многочешуйчатая броня заскрипела, словно мельничные жернова, перетирающие всыпанный в них каким-то озорником песок.
Выпрямились могучие лапы, когти чертили глубокие борозды по спёкшейся от огня земле.
Спёкшейся от холодного огня, кстати.
«Клара… они…»
Дракон осёкся.
Далеко за лесом вдруг печально запели невесть откуда взявшиеся здесь рога. Множество, целый оркестр или, как хотелось бы сказать — целый хор. Сфайрат и Клара разом повернулись туда, где оставался Поколь.
— Вампир!..
— Поднял мёртвых! — проревел дракон, вокруг длинных вибриссов заклубился дым.
На Клару словно вылили ведро воды, холодной, с плавающими острыми льдинками.
— Он хочет, чтобы мы знали, — глухо рыкнул дракон, роя и отбрасывая передними лапами землю, точно жеребец.
— Но портал… — беспомощно обернулась Клара. — Ничего не вижу, Сфай!
— Закрывали от таких, как ты, — бесцеремонно бросил тот.

— Ничего не вижу, Сфай!
— Закрывали от таких, как ты, — бесцеремонно бросил тот. — Гаснет. Скоро и следа не останется. А в Поколе…
— Может, успеем?
Дракон только помотал рогатой головой.
Нет, не успеем.
Кажется, пот жжёт виски. Кларины пальцы впились в рукоять рубиновой шпаги, и та словно готова вот-вот тонко вскрикнуть от боли.
Мёртвые в Поколе. И вампир. С которым они «разберутся потом» и который «никуда не денется».
Делся-таки, гад. Сообразил. И притом очень быстро.
Конечно, они бросятся сейчас спасать детей, прямо в зев угасающего портала, а тем временем скелеты и мертвяки разорвут в Поколе всех, до кого сумеют дотянуться. Разве что хитроумный Свамме-гном успеет сбежать, прорубив дорогу знаменитым своим топором…
Я сошла с ума. Почему Поколь? Какое мне дело до Поколя, до жадного и пронырливого трактирщика Свамме, когда мои дети, все четверо, тонут сейчас в неведомой бездне, а я застыла на краю провала, не в силах шагнуть следом?
Как? Я, мать? Мешкаю — потому что на погосте Поколя, новом, где хоронят умерших, уже падают могильные камни, опрокидываются свежие деревянные пирамидки, где семьи усопших ещё не успели поставить достойного надгробия, а из ям поднимаются, словно в кошмарном сне, мертвяки, едва тронутые тлением, ещё узнаваемые — а вместе с ними и те, над кем уже успели потрудиться черви и гниль.
«Клара… — дракон вернулся к мыслеречи, верно, ещё не до конца оправившись. — Клара, портал… Идём… скорее…»
Но обязательные к произнесению слова словно запутывались в незримой паутине.
Дети!
Поколь!
Мои малыши, моя кровь!
…И те, кто не сможет себя защитить.
Выбирай, Боевой Маг, выбирай, дракон, Хранитель Кристалла, выбирайте быстро!
* * *
Ан-Авагар, пошатываясь, застыл, привалившись к бревенчатой стене. Ночь длилась, облака разошлись, луна холодно и беспощадно глянула вниз, призывая тех, для кого она — истинное светило, подняться из ям, скинув тяжесть могильных плит.
Ты всё-таки молодец, Ан-Авагар. Ты всё предусмотрел, даже то, что предусмотреть казалось невозможным. Конечно, бежать к великому Хедину, имея за спиной сожранное неупокоенными село со всеми обитателями, как-то не слишком хорошо; даже, можно сказать, совсем нехорошо.
Особенно если предположить, что этот самый Гент Гойлз имел какое-то отношение к ученикам Познавшего Тьму…
Те двое, на краю провала… Он позвал их, они услышали. Конечно, сейчас и волшебница, и её муж-дракон уже далеко, очень далеко. Быть может, в такой бездне, куда он, Ан-Авагар, не сунулся бы и, как говорится, в полных силах, не то что в нынешнем жалком своём состоянии.
Поколю ничто не поможет.
Но всё-таки, что сейчас творится там ?
Вампир повторял себе, что ничего заслуживающего внимания возле дыры-входа в роковую бездну твориться не может. От драконов он избавился, что разом было и хорошо, и плохо. Хорошо, что ему ничто не угрожает и он, вообще говоря, может теперь честно развести руками перед незримыми хозяевами, мол, я старался, старался, честное слово, только вот не вышло, и совсем не по моей вине…
На новом кладбище меж тем медленно вспухала земля, кренились и падали каменные невысокие стелы, трескались плиты на богатых могилах. Вот и отвалились первые пласты земли, первая фигура, облепленная грязновато-белым саваном, шагнула, покачиваясь, к воротам.

Вот и отвалились первые пласты земли, первая фигура, облепленная грязновато-белым саваном, шагнула, покачиваясь, к воротам. Новый храм с новым же погостом заложили в Поколе на том же берегу, что и само село, давно забылось, что кладбища надлежит, елико возможно, строить за текучей водой, её мертвяки ой как не любят, она одна из доступного простому человеку способна сдержать их хоть на сколько-нибудь.
Но кто ж помнил после множества тихих, спокойных лет додревние охранительные обычаи!..
Ан-Авагар с тоской смотрел на медленно подтягивающихся к кладбищенским воротам мертвяков. Призраков и духов, видать, здесь не водилось.
Сейчас их тут дюжины две. Когда соберётся пять или шесть десятков, начнут ломать ворота. Потом поволокутся по улицам, глухо рыча и завывая, затрещат двери, полетят наземь с грохотом срываемые с петель ставни; неупокоенных не удержат никакие запоры с засовами.
Кто-то в ужасе бросится бежать; кто-то с проклятьем схватится за топор, или кочергу, или ухват, что подвернётся под руку; матери с ревущими детишками кинутся прочь, лишь ненадолго отсрочив жуткий конец.
А он, Ан-Авагар, он будет жадно впитывать силу. Сколько получится, сколько успеет. Уходить надо сейчас, и только сейчас; магические потоки пребывают в полном хаосе, Наблюдающим это не может не помешать. Некромантия всё-таки отличная вещь… хоть и опасная, очень опасная.
Вампир не просто так оставлял этот способ бегства на крайний, последний случай. Казалось бы, чего проще — натрави орду ходячих мертвяков на какую-нибудь деревеньку, где много мяса, собери исторгнутое смертью и муками богатство — и вперёд, на прорыв!
Но тут-то и крылась западня излишнего некромагического знания. Чем больше мертвяков подъято тобой, тем тяжелее гири на ногах, приковывающие тебя к этому миру, тем труднее мастеру запретного чародейства использовать собранное именно для ухода. Истинному вампиру это бы не помешало, воспользуйся он привычными тропами — разупокой хоть все до единого погосты этого несчастного мира; но, пытаясь уйти «по-некромантовски», не имея ни грана истинно-вампирской силы, вполне можно было оказаться совсем не там, где рассчитываешь.
И, опять же, великий Хедин…
Ан-Авагара словно продрал мороз, обычно им неощутимый. Замерев, вампир глядел на сгущавшуюся подле кладбищенских ворот толпу мертвяков, слышал, как уже начинают трещать доски ограды, многоголосое бурчание, утробные рыки, где не осталось ничего человеческого.
Сейчас они отправятся рвать на куски собственных детей и внуков. А он получит необходимое. И… убежит. А потом — крепко-накрепко забудет о случившемся. Прикажет себе забыть и забудет. Ведь он — вампир, он господин сущего и владыка самому себе, он может…
«А те двое?» — вдруг вспомнил он.
* * *
— Ты обезумела, — медленно сказал дракон. — Наши дети… твои дети… они… Поколь… мёртвые… — У него не получалось и единой осмысленной фразы. Просто бисерины слов, лишившиеся скреплявшей их нити.
— Портал гаснет, Сфайрат. — Глаза Клары оставались сухими, голос — сдержанным и спокойным. Вот только сердце лопалось, но это не вдруг увидишь. — Надо торопиться. Мы себе никогда не простим, если…
— Обезумела. — Дракона словно приковала к месту незримая сеть. Кажется, он никак не мог оправиться от изумления, быть может, величайшего в собственной жизни.
— Пусть так, — не стала спорить Клара. — Ты готов?
— Г-готов, — явно машинально ответил дракон. — Стой, стой, готов? К чему готов?
— Крылья расправь, — приказала Клара.

— Стой, стой, готов? К чему готов?
— Крылья расправь, — приказала Клара.
— Зачем? — Но громадные кожистые полотнища всё-таки развернулись.
— Значит, справишься, — бросила чародейка. — До… встречи, муж мой. Я тебя люблю. Помни об этом.
И прежде, чем ошеломлённый дракон успел возразить хоть что-то, и его, и Клару скрыла ослепительная вспышка.
* * *
Кладбищенские ворота с треском рухнули, и вместе с ними словно что-то оборвалось внутри у вампира по имени Ан-Авагар.
Орда неупокоенных вырвалась наружу. Поплыл отвратительный запах гнилой плоти и ещё чего-то неуловимо-могильного, нестерпимого для живых.
Сразу во множестве дворов взвыли псы. Вой сменился заливистым яростным лаем — собаки куда лучше людей знают, что такое мертвяки. И ненавидят их ничуть не слабее.
Взялись за дело и кошки — Ан-Авагар словно наяву видел, сколько пушистых басек, шушек и прочих прыгнули на сонных хозяев, отчаянно мяукая в самое ухо. Скорее, скорее, прочь отсюда, пока ещё не поздно!
— Охотящийся… — прошелестело вдруг совсем рядом с вампиром. — Зачем ты содеял сие, Охотящийся? Пощади, о, молю тебя, пощади! Пощади живых!
Ошеломлённый Ан-Авагар оглянулся. Рядом с ним колыхался призрак, едва заметное бело-лунное свечение без лица и рук. Одни лишь волны света, слабого, словно готового вот-вот угаснуть вконец.
— Я Иссор, — без всякого выражения сказал призрак. — Я та, кому ты приказал подняться на старом погосте, там, за рекой. Тогда Поколь спасли молодые драконы. Теперь драконов нет, мои… в общем, мёртвые, покорные тебе, убьют всех, до кого лишь смогут дотянуться. Зачем это тебе, Охотящийся? Ведь ты прекрасен. Для чего всё творимое зло?
У Ан-Авагара язык присох к нёбу. Колышущийся призрак ничем не запугаешь, даже концом его загробного существования.
— Сюда идут, — с прежним отсутствующим выражением сообщил призрак Иссор — девушки или женщины, судя по её речи. — Это твоя смерть, Охотящийся. Я стану оплакивать тебя, несмотря ни на что. Останови мёртвых. Ты ведь можешь, я знаю. Останови, пока не поздно!
С грохотом рухнула ограда ближайшего дома, тишину разорвали истошные человеческие вопли, тут же заглушённые торжествующим утробным рыком неупокоенных. Разбиваясь на струйки и ручейки, они втекали в улочки Поколя, словно яд в вены пока ещё живой жертвы.
И тут им ответили. Где-то там, за ближними домами, за трактиром, за крышами, овинами, хлевами, амбарами, за всем, что составляет обычную жизнь простого смертного — оттуда грянул радостный и яростный гром, там вспух и стал стремительно расти к ночному небу, пожирая тьму, гриб рыже-чёрного весёлого пламени.
«Драконьего пламени?!» — опешил Ан-Авагар.
— Я предупреждала тебя, Охотящийся. — Призрак Иссор плыл прочь, туда, где неведомая магия насмерть схватилась с неупокоенной ордой.
— Тебе туда, — прошелестел на прощание призрак. — И мне тоже. Помогу…
Грянул второй взрыв, ещё ближе. Из всех домов выскакивали полуодетые люди, многие — с оружием. Впереди всех мчался, воинственно размахивая огромным двуручным топором, низенький бородатый гном в ночном колпаке с кисточкой. Из ближайших домов, куда успели вломиться мертвяки, живые выскакивали из окон — кто сумел.
Ан-Авагар не отдавал приказов, никого никуда не вёл и ни на кого не натравливал. Орда неупокоенных, однако, словно заполучив вдруг собственный разум, отнюдь не торопилась туда, где ярилось пламя и где неведомая магия в клочья разносила их собратьев.

Напротив, старались растечься как можно шире по селению, опрокидывая сплотившихся было защитников. Один раз умершим было нипочём простое дреколье, да и топоры их брали не вдруг; один лишь гном сумел свалить аж целую троицу зомби и теперь приплясывал возле четвёртого, ловко уворачиваясь от длиннющих рук с загнутыми когтями и норовя подрубить мертвяку ноги.
Вот упал молодой парень, в руках — сломанный дрын, только что вырванный из плетня. Бедолагу тотчас разорвали напополам двое неупокоенных, немедля впившиеся в ещё трепещущую плоть длинными жёлтыми зубами.
Помощь опоздает, вдруг отчётливо понял Ан-Авагар. И вампира вновь, от затылка до пяток, окатило холодной волной, словно живого.
Он боялся.
И, наверное, едва ли не впервые — не за себя.
Призрак Иссор исчез, уплыл куда-то, потерявшись в схватке.
Третий взрыв, и одновременно — вопль не то боли, не то отчаяния. Настолько дикий и неистовый, что и не понять сразу, принадлежит он мужчине, женщине или вовсе нечеловеческому существу.
Например дракону.
— А ну все за мной! — вдруг заорал Ан-Авагар.
И, спохватившись, добавил мысленный приказ.
Мёртвые разворачивались медленно, но всё-таки слушалась, ряд за рядом, десяток за десятком направляясь туда, где сражался явившийся сюда неведомый чародей. Самому Ан-Авагару хватило нескольких мгновений, чтобы, уже ни от кого не скрываясь, перекинуться и метнуться над крышами и стрехами, над трубами и голубятнями — туда, где танцевало и ярилось бешеное, живое пламя.
— Благодарю, Охотящийся, — раздался совсем рядом шёпот призрака Иссор, но самого духа Ан-Авагар уже не заметил.
…Они увидели друг друга одновременно — высокий стройный вампир и явившийся спасать Поколь неведомый чародей.
И Ан-Авагар успел выкрикнуть «Стой! Я с тобой!» за миг до того, как с рубиновой шпаги сорвался очередной огненный шар.
ГЛАВА V
Хедин и Сигрлинн
Чёрная пуповина, уходящая вниз. Призрачный корень, в отличие от неё, «вверх идущий» и принадлежащий, если верить додревним сказаниям, загадочному Мировому Древу — которого не видел никто из моего Поколения — и которое все мы в пору Истинных Магов считали не более чем сказками орочьих шаманов или человеческих колдунов.
Было от чего схватиться за голову. Упорядоченное в который уже раз доказало, что, несмотря на конечность, несмотря на то, что пребывает всего лишь островком в беспредельном океане Хаоса, оно поистине неисчерпаемо. И поистине бесконечно.
Я возвращался назад медленно и трудно. Вокруг Кипящего Котла всё словно вскипело, оправдывая его название. На моих глазах рождались неоглядные бездны, где тонул даже мой взгляд; миг спустя на их месте воздвигались величественные горы, бесплотные и несокрушимые одновременно. Привычные мне твари Межреальности бежали в ужасе, те, кто не мог — гибли во множестве.
Хорошо ещё, что вблизи нет ни одного мира, даже самого захудалого…
Но вот шторма остались позади, привычно-безумные цветы распускались вдоль троп Межреальности, сновали где-то в отдалении хищники, преследуя добычу, добыча пряталась по норами и ухоронкам, норовя избегнуть острых зубов… Я не оглядывался назад, однако тень Кипящего Котла упрямо не желала со мной расставаться. Исполинский, залитый тьмой чертог с багрово-малиновой точкой Котла в самой середине преследовал меня неотступно, навязчиво, словно ночной бред.
И Корень. Корень Мирового Древа. Он исчез сразу за пределами пространства, где покоился мятежный Источник, и несмотря на все усилия я не нашёл вне чертога ни малейших его следов.

Корень Мирового Древа. Он исчез сразу за пределами пространства, где покоился мятежный Источник, и несмотря на все усилия я не нашёл вне чертога ни малейших его следов. Он словно никуда и не вёл, упёршись в окружавшие Кипящий Котёл стены.
Что значило это видение?..
Ах, Хедин, Хедин. Ты стал словно ремесленник-механик, пытающийся починить избитую камнями из вражеских катапульт самодвижущуюся осадную башню. Ты копаешься в приводах и шестернях, подкручиваешь ослабшие болты, затягиваешь гайки, меняешь прогоревшие доски обшивки, навешиваешь новую броню… И твоя работа важна, очень важна, потому что без построенной тобою башни твоей армии не взобраться на вражеские стены, однако никакие башни, требушеты или тараны не помогут, если в тех, кто пойдёт на штурм, не сыщется того неуловимого, что зовётся «доблестью», «воинским духом» или просто готовностью умереть за своё дело.
За правое дело, конечно же.
Умелец-ремесленник. Механик, привыкший к шестерням, шкивам и червячным передачам. Ты слишком пристально глядел себе под ноги, Хедин, ты едва не лишился Сигрлинн, ты не знаешь, что делать со Спасителем, ты даже не знаешь, где и как его искать. Тебе претит расползание собственного — и Ракотова — культа, тебе это кажется «неприличным». Хотя кое-что правильное, изначальное и на самом деле помогающее людям пробивается в Хьёрварде, где, конечно, есть жречество, но есть и те, кому вера в тебя помогла по-настоящему. Ракот, неустрашимый в бою, вообще бежит этих вопросов. Личина варвара хороша, она оставляет время думать над вещами более важными и всеобщими; однако и названый брат тут не поможет. Несмотря ни на что, Ракот после нашей победы, по сути, не обзавёлся собственными подмастерьями, ни даже просто последователями. И только странный призрак, по имени Гвин, Хранитель единого отныне мира, составленного из Мельина и Эвиала…
Ты слишком привык быть один, Хедин, Бог Равновесия. Ты отослал от себя даже Хагена, единственного, кроме Сигрлинн, способного тебя понять. Понять, не будучи ни Богом, ни Истинным Магом или иным сверхсуществом.
Хаген, твой последний настоящий Ученик.
А ведь тебе сейчас придётся думать, что делать и с Источником Мимира, и с Кипящим Котлом. Куда бы ни тянулась жуткая пуповина, течение магии успокоено, пустое пространство творится по-прежнему, и граница Неназываемого на время останется там же, где сейчас; однако те, кто устроил «всё это», Кипящий Котёл в покое не оставят. Значит, нужна стража. Но подмастерьев туда так просто не пошлёшь, в конце концов, они всего лишь люди, гномы, эльфы и прочие существа. Им не выдержать долго безумных вихрей силы, пребывание возле Котла означает для них безумие и смерть. Разве что вампиры… эти, по крайней мере, уже мертвы.
Нет, кровососам доверять нельзя. Предала Эйвилль, лучшая из них, — предадут и другие, едва помани их хоть призрачной надеждой «подняться выше» в «великих иерархиях».
Тут нужен кто-то посильнее. Если не Ракот, то старый Хрофт. Хотя он и скрылся с глаз сразу же после слияния Эвиала с Мельином, едва утихла подъятая катаклизмом буря, скрылся вместе с новой спутницей-валькирией, последней из некогда славного племени…
Мне доводилось читать, будто все они — сёстры, дочери Хрофта от разных матерей. Надо полагать, Старый Хрофт, ещё не будучи «старым», отличался немалой любвеобильностью, подобно многим из Древних Богов.
Где же они? До сих пор ни слуху ни духу. Что, конечно, я мог понять, но… слишком уж наглухо закрылся ото всех Отец Дружин. Слишком уж старательно. Впрочем, подумал я, Одина не стоит судить слишком строго — встретить ещё одну живую душу, а если верить иным сказаниям — так и вовсе родную дочь, помнящую изначальный Асгард во всей его первозданной мощи, тут поневоле обо всём забудешь.

Да, этим двоим можно бы доверить Кипящий Котел.
Я рассуждал, строил планы, прикидывал, как отыскать Хрофта, пока мы с Сигрлинн и Ракотом займёмся пропавшим Мимиром, как скоро Хаген сможет добраться до наших краёв из своей Долины Магов — и понимал, что делаю не то. Я вновь двигал тавлейные фигурки; пусть даже одна из фигурок была мною.
Главные вопросы всё равно оставались без ответа. Главные вопросы, без которых, подозревал я, не докопаться и до тех, кто устроил эти милые шутки с Кипящим Котлом; но, самое главное — не докопаться до истинной причины, их породившей.
Причина, Познавший Тьму. Причина. Исходный толчок. Это ведь тебе не какие-то там «Безумные Боги», на самом деле настоящими Богами, конечно же, никогда не бывшие. Мы с Ракотом слишком привыкли объяснять всё властолюбием, жаждой бессмертия или на худой конец мстительностью — если речь шла о «компании на «Я»». Мотивы Дальних я пока что объяснить не мог, но за их атаками совершенно определённо выстраивалась некая логика.
Те же, кто затеял опасные — нет, опаснейшие! — игры с Кипящим Котлом, раз уж сумели до него добраться и протянуть от него неведомо куда ведущую жилу — не могли не понимать, с чем они имеют дело. Не могли не видеть, куда уходит магия Котла, не могли не знать о существовании Неназываемого.
Не могли не чувствовать границу. Медленно вминаемую чудовищной мощью иномирового страшилища всё глубже и глубже во плоть Упорядоченного.
Не могли не чувствовать, колотилось у меня в сознании. Нет, не догадываться — знать. Именно что знать, подобно тому как обычный человек, в здравом уме и трезвой памяти не может не видеть каменную стену прямо у себя под носом — днём, при ярком солнце.
И, значит, они куда хуже всех ямертов, жаждущих мести, новых магов, злых и испорченных, словно донельзя избалованные дети, и Дальних, закоснелых в своём предвечном назначении, не желающих ни повестить об оном, ни прибегнуть к компромиссу — всей этой компании, вместе взятой.
Мы пленники на невесть сколько тысячелетий…
Пока не появится некто, ещё более сильный или дерзкий, и не свергнет нас…
Я повторял эти слова бесчисленное множество раз. Предсказание, сделанное для себя самого. Упорядоченное не может остановиться, не может замереть, не способно пребывать в покое. Значит, не могут оставаться неизменными, несменяемыми и те силы, что «поставлены распоряжаться», поддерживать баланс и равновесие, следить за великими Весами и блюсти Закон Равновесия.
Наш час не может не настать. Точно так же, как для смертных и долгоживущих во множестве миров каждый день наступает час заката. И точно так же властительная ночь сменяется радостным днём, лето — осенью и так далее. Конечно, есть миры, охваченные вечной зимой; есть иссушенные столь же «вечным» жаром — однако настанет время, изменятся дающие свет и тепло звёзды, неважно, огромные пламенные шары или крошечные магические кристаллы, свершающие извечный путь по хрустальным небесным сферам, и не останутся прежними сами «неизменные» миры.
Мы ждём своего часа, я и Ракот. И оттого столь пристально вглядываемся в каждого, кто восстаёт против нашей «тирании»; правда, доселе никого, и впрямь способного «свергнуть» нас, так и не сыскалось.
Если, конечно, не считать милейшего нашего Игнациуса. Архимага Игнациуса Коппера и его треклятой ловушки, и впрямь ловко измысленной. Но «ловкость рук» ещё далеко не всё, что потребно для нашего свержения.
Так или иначе Хагену пришло время вернуться, вновь подумал я. Едва ли в Долине сейчас отыщется «новый Игнациус», способный доставить столько же беспокойства.

Едва ли в Долине сейчас отыщется «новый Игнациус», способный доставить столько же беспокойства. Особенно если вспомнить о его «наследстве».
Я шёл, и Межреальность послушно разворачивалась, тропы сами ложились под ноги, и казалось — всё, случившееся у Кипящего Котла, есть просто нелепость, игра случая, простое переплетение сил, причуды дикой магии. Такое порой происходит. Редко, но происходит. Упорядоченное слишком сложно, чтобы предусмотреть и предугадать движение сил в любой точке пространства и времени с абсолютной, совершенной точностью. Я к этому стремлюсь, но цель всё ещё очень далека.
Ракот сейчас в Хьёрварде, вместе с Гелеррой. Должны отправиться — или уже отправились — на поиски Мимира. А я возвращался домой и собирался потолковать с Хагеном. Былому тану предстояло вспомнить прошлое, но сперва закончить дело в Долине Магов.
* * *
Седой воин с прямым жёстким взглядом. Старый волк, сбросивший надоевшую личину одутловатого целителя Динтры, большого любителя жирной еды, мягких перин и молоденьких служаночек. Разумеется, если быть точным, ничем этим по настоящему «целитель Динтра» не занимался, хватало пары-другой пущенных слухов, а людская молва и привычка верить скверному довершили остальное.
Мой последний Ученик.
Чёрная грубошёрстная куртка, какую носят мореходы Северного Хьёрварда, высокие сапоги из кожи панцирного кита. Жёсткое, иссечённое шрамами лицо, короткая седая борода.
Я не мог даровать Хагену истинное бессмертие. Он старел, хоть и очень, очень медленно. Живущим в том же Хьёрварде он показался бы пятидесятилетним.
Другое дело, что мощью тела Хаген превосходил любого смертного тана в расцвете лет. Не говоря уж о магии.
— Слушаю и повинуюсь, Учитель.
Я вздохнул.
— Ты понимаешь, что я от тебя хочу, Хаген?
Он молча кивнул. Когда такое случалось, чтобы он — и не понял?
— Я надеялся на помощь Старого Хрофта. Однако они с валькирией куда-то запропали, их никак не отыскать — до сих пор.
— Я справлюсь, — кратко отмолвил Хаген. — Один.
— Один там не справится никто, даже я сам, — с досадой вырвалось у меня. — Даже мы втроём с Ракотом и Сигрлинн. Твоё дело там совсем в ином.
Хаген едва заметно пожал плечами.
— Я в долгу перед тобой, Учитель.
У меня едва получилось не всплеснуть руками, словно какая кумушка, прослышавшая о внезапной беременности юной родственницы.
— Если ты про Утонувший Краб…
— Я про архимага Игнациуса, — холодно перебил Хаген. — Целитель Динтра… не справился. Спасибо тебе, Учитель, что избавил меня от той жизни. Тьфу, пропасть! Думал, совсем там размякну. Сейчас бы на «дракона», да чтобы ветер в паруса, да верная дружина на вёслах, да… — Он оборвал себя, угрюмо потупившись. Глаза утонули в тени.
— Хаген, ты совершил то, на что не способен никто из моих подмастерьев. Моя благодарность тебе безмерна, и я…
— Не надо, Учитель.
Он прав. Не надо. Его унижают мои извинения.
— Хорошо, — я поднялся. — В наставлениях ты уже не нуждаешься. Возьми потребное и выступай немедленно. Теперь нужды в такой секретности, как раньше, нет, у тебя будет с собою мой кристалл, я должен знать, что там творится.
Просветлевший Хаген отрывисто кивнул.
— Исполню всё, Учитель.

— Исполню всё, Учитель. Позора, что с Игнациусом, не повторится.
— Надеюсь, — сказал я с лёгким ледком. Хаген считает, что я должен если не гневаться на него, то, во всяком случае, испытывать некое недовольство. И давать ему понять. Что ж, пусть так. — В Долине… ты оставил всё, как подобает?
— Замысленное тобой и… и Сигрлинн, Учитель, исполнено мной в совершенной точности.
Он до сих пор не знает, как её именовать. Как вообще к ней относиться. Когда-то ведь, ещё мальчишкой, он готов был вспороть Сигрлинн живот — и сделал бы это или умер, пытаясь.
Конечно, потом многое изменилось. Они сражались вместе, плечом к плечу с Си, против её бывших учениц, Ночных Всадниц, такое не проходит бесследно.
Но и детское остаётся тоже. Где-то там, глубоко-глубоко, но остаётся. И об этом нельзя забывать тоже.
— Прекрасно. Ловушка расставлена. Не думаю, что кто-нибудь угодит в неё прямо сейчас, но, на будущее…
— Да, Учитель. Всё будет именно так.
Я кивнул, поднимаясь.
— Тебе потребуется что-то особое?
Хаген сощурился.
— Да, Учитель.
* * *
— Тебе повезло с ним, ты знаешь это?
Мы с Си стояли, обнявшись, подле бурлящего Урда. Ни дать ни взять — влюблённая пара. Волосы она заплела в длинную косу, заставив её отрасти чуть ли не до пола и расцвести живыми венчиками.
— Знаю. Оттого-то так… больно, когда его вижу.
— Мой Хедин. Ты стал винить во всём только самого себя. — Она порывисто обернулась, закидывая руки мне на шею, и от ладоней её словно потекли тёплые чуть щекочущие струйки. — Ты решил, что в ответе за всё. За существование Хагена, за то, что он пережил собственных детей, и внуков, и правнуков, что видел падения и гибель стольких из своего рода…
— Всё верно, но его род не погиб! — запротестовал я. — Линия не прервалась. Таны, потомки Хагена, по-прежнему выходят в море, они…
— Выходят в море… на тех же многовесельных «драконах»… Сколько тысяч лет не меняется жизнь в Хьёрварде, мой Хедин?
— Там, где есть магия, жизнь и впрямь остаётся такой, как и раньше, — признался я. — Изощряются в придумках только закрытые миры, её лишённые. Но мы с Ракотом помогали! Лекари… новые заклинания… школы…
— Не оправдывайся, я не Упорядоченное, — она засмеялась. — Знаешь, не могу отойти от Урда. Вот не могу, и всё тут. Когда мы вернулись от Кипящего Котла, когда я старалась… отыскать себя, или, нет, вернуть себя прежнюю, я…
— Я помню. Ты отправлялась в Хьёрвард, «разбираться с дикарями». А также искать память о Ночных Всадницах. Скажу честно, не ожидал тебя столь скоро.
Урд журчал мягко, негромко, безмятежно. Радуги вспыхивали и гасли, чтобы вновь вспыхнуть мгновение спустя. Самое прекрасное, что есть в Упорядоченном, хотя на вид сейчас он предстаёт обычным источником. Вода бурлит, клокочет, но никуда не вытекает из каменной чаши, остаётся в ней, вечно свежая, чистая, незамутнённая и нетронутая.
— Да, — с сожалением призналась она. — Столько всего хотелось сделать! И Всадницы, и Орден… И с нападавшими разобраться не вышло…
— Но Ракот-то с полком Гелерры ушли оттуда? На поиски Мимира?
— Ушли, — кивнула Сигрлинн.

— Последний бой, судя по всему, выдался тяжким.
— Почему же не послали весть? — Я выпрямился. Ох, Ракот, Ракот! Никогда и ни за что не попросит о помощи. И даже не сочтёт нужным отправить послание.
Сигрлинн пожала плечами.
— С точки зрения нашего названого брата, не случилось ничего достойного упоминаний. Они одержали победу и ушли.
— А те, кто нанимал варваров?
— Все порталы взорваны. Все дороги стёрты, мой Хедин. Во всяком случае, какое-то время они никого не потревожат.
— Но никто не попал тебе в руки живым и способным говорить?
Она кивнула, однако улыбка быстро исчезла.
— Одна попалась. Маленькая колдунья по имени Орши. Но, увы, почти ничего не знающая. Тот, кто нанимал её и ей подобных, прекрасно умел прятать концы в воду.
— О да. Они доказывают это раз за разом, — я с привычной досадой глядел на зачарованную воду. — Всякая победа оборачивается…
— Да, и ещё… У нас потери. Без вести пропала Гелерра.
Я не сразу осознал, что сказала Сигрлинн. Сказала тихо и со смущением, отводя взгляд.
— Гелерра пропала. Не нашли ни её тела, ничего. Словно похитили.
— Не может быть! — вырвалось у меня.
Неужели ещё один памятник?!
— Не может быть… — Сигрлинн по-прежнему избегала моего взгляда. — Однако случилось. Именно так, как я тебе сказала. Я знаю, она… многое для тебя значила.
Гелерра. С которой мы вместе угодили в ловушку в Кирддине. Пламенная и верная, готовая идти до пределов возможного. При этом — бывалая, опытная, видавшая виды. И угодила в плен? Была похищена?!
— Не нашли не только тела, не нашли никаких следов в более тонких областях. Вот почему я и сказала — похищена.
— Проклятье! — всё, что я мог сейчас сделать.
— Ракот, конечно, перевернёт небо и землю, чтобы её найти, но, Хедин, боюсь, надежды мало. Боюсь в такое поверить, но как бы вся эта заварушка с быкоглавцами в Хьёрварде не оказалась придумана лишь для того, чтобы захватить живой одну из лучших твоих… последовательниц.
Я угрюмо кивнул. Да, в словах Си имелся смысл. Сражавшиеся в моих полках, случалось, погибали, но в плен доселе не попадал ни один.
— Её кристалл остался в лагере…
— Не удивляюсь. Тайны «великого Хедина» должны оставаться тайнами. Но…
— Её надо найти.
— Само собой, её надо найти! Ракот…
— Восставший сам сделает всё, что надо, мой Хедин. Не считай его хуже тебя. Или бессердечнее.
— Его отряд нужен в мире Источника.
— Весь?
— Боюсь, что да. Если Мимир, к примеру, стал добычей тех же, кто захватил Гелерру…
— Хедин. Ты преувеличиваешь. Старый Ётун исчез, мы знаем, невесть сколько времени тому назад. И мы не нашли никаких следов боя. В отличие от случившегося с адатой. В конце концов, он мог уйти и сам — один или с кем-то. Однако… — она покачала головой, словно споря сама с собой, — на месте сражения и товарищи Гелерры, и Ракот сделали всё, что могли. Если даже нашему неистовому братцу не удалось ничего найти.
— Поэтому не вздумай кидаться туда?
— Я этого не говорила, — покачала она головой.

— Гелерру надо спасти, но… я честно признаюсь, что не представляю, как. Где та темница, откуда её надо вытащить?
— Заклятия поиска?
— Все испробованы. Право же, мой Хедин, надо больше доверять тем, кто рядом с тобой. Если адату украли, то украли настолько умело и запрятали так глубоко, что ни Ракот, ни я, ни ты до неё сейчас не дотянемся.
— Это, — процедил я сквозь зубы, — мы ещё посмотрим.
— Посмотрим, — кивнула она. — И я помогу всем, чем только смогу. Сама отправилась бы на поиски, но… это ведь и впрямь — «поди туда, не знаю куда».
Я промолчал.
— Нам надо найти Мимира. Пусть кто-то из отряда Ракота останется и…
— Ты не слышал, что я говорила? — нахмурилась Сигрлинн. — Ты не понял, что всё нам доступное уже испробовано?
— Читающие.
— Ты сам сказал, что им доверять нельзя!
— Нельзя. Но нельзя и дать им — а, главное, их хозяевам! — понять, что их игра для нас уже не тайна.
— Ты в этом так уверен? Что есть уже и «хозяева»?
— Нет. Не уверен. Но не предположить подобного — весьма неразумно.
— Ох, Хедин… — Сигрлинн прижала пальцы к вискам. — От твоих головоломных построений поистине всё перед глазами плывёт. Так что же с Читающими и Гелеррой?
— Могут навести на след. Даже ложью.
Она только покачала головой.
— Очень, очень сложно. Если ты не доверяешь Читающим, то как…
— Но не сидеть же без дела! Си, ведь там с ней сейчас…
Она прижала прохладную ладонь к моим губам.
— Что с ней сейчас могут сделать, я знаю лучше тебя, поверь. Я тоже женщина. И я достала б её со дна морского, если бы…
— Мой долг, будь он проклят.
— Что? Ах, долг… Да. Долг. Я ждала, когда ты о нём вспомнишь.
— Ты права, — я едва выталкивал слова из гортани. — Вы с Ракотом сделали всё мыслимое и немыслимое. И я не могу кидаться сейчас успокаивать себя, мол, делаю всё, что в моих силах. Не в том дело, достойно это Истинного Мага или Нового Бога, а в том…
— Перестань изводить себя, мой Хедин. Ни я, ни Ракот в здравом уме и трезвой памяти не скажем тебе, что, мол, Гелеррой надо пожертвовать во имя высших целей. Во имя, скажем, Упорядоченного. Удел Богов — принимать жертвы, не приносить их самому. И нельзя сказать, который из двух жребиев тяжелее. По мне, так первый. Быть может, Гелерры нет в живых, но — буде таковое стряслось — она умерла счастливой. Верь мне.
— Счастливой… Как?
— Она верила в тебя, как в Бога, нет, больше, чем в Бога. Она знала и видела ту правду, что стоит за тобой, наверное, яснее, чем все другие твои ученики. Кроме, быть может, Хагена. Она сражалась за дело, выше, благороднее и справедливее которого для неё не было ничего. Смертные благословлены Творцом — они могут умирать счастливыми.
Я опустил голову. Жжёт, жжёт изнутри и не отпускает. И недостойно Бога «облегчать душу» бранью. Кто знает, если ли у нас она вообще, эта душа? Или просто почти неистребимое первоначало, что способно выживать — как Си — даже за гранью смерти?
— Мы сделаем всё, мой Хедин. Пошлём к Читающим. Полагаю, тебе самому не стоит, мол, почти рутинное дело. Кстати, тогда они скорее скажут правду.

Пошлём к Читающим. Полагаю, тебе самому не стоит, мол, почти рутинное дело. Кстати, тогда они скорее скажут правду. Врать — если они врут — такому, как тебе, надо лишь в особо важных случаях, иначе утратят твоё доверие и поминай, как звали вся их интрига. А пока же — давай помнить, что война идёт не только в Хьёрварде, и сражается не одна Гелерра, — голос Сигрлинн затвердел, стал суровее.
— Но всё, что там стряслось за последнее время… это… — осторожно начал я.
— Поражение, мой Хедин? Нет, о, нет!
— Удивляюсь твоей весёлости, Си.
— Это потому, что кое-кто тут вообразил, будто каждый миг обязан думать только и исключительно об Упорядоченном, — она хихикнула.
— Ты хочешь сказать, что враг напуган? Что он бежал от одного твоего вида, сжигая мосты и бросая осадные машины? Взрывая порталы, открытие которых наверняка потребовало массы сил и времени?
— В том числе и… — невеселая усмешка помаленьку истаивала. — Они понимают, что не могут победить. Иначе бы не бежали. Новых Богов не одолеть тайными интригами. Даже хитроумный, если судить по твоим рассказам, Игнациус Коппер, достигший большего, чем все остальные, вместе взятые, не смог остаться в тени. Ему пришлось самому засучить рукава. За что наш герой и поплатился. Пока от тебя бегут опрометью, не принимая боя — тебе нечего бояться.
— Си, но… они — не знаю, кто, но всё равно — они копят силы. Наносят удары то там, то здесь. Вынуждают нас метаться, растягивать наши немногочисленные полки. Наносят потери, пусть небольшие, но тем не менее…
— Понимаю. — Она коснулась нежными пальцами моей щеки. — Мастеру тайных планов Хедину видится такой же план врага. Неведомый пока что план. И мой Хедин не находит себе места, пока не выстроит всё по линеечке, чтобы следствия вытекали из причин, а причины давали начало следствиям. И всё это в строгом, строжайшем порядке!.. Но, Хедин, рассуди сам — Дальние, наш самый опасный ныне враг, если не считать козлоногих, чего они добились? Их атаки отражаются. Они…
— Атаки отражаются, Си. А Мимир исчез. А с Кипящим Котлом творится что-то невообразимое. Чёрная пуповина. Призрак Великого Древа.
— И ты решил, что всё это дело рук Дальних, а быкоглавцы и прочий вздор — просто для отвода глаз?
— Хотел бы думать иначе, да права не имею, — буркнул я. — А ещё и Котёл…
— Дальним не нужна смерть Упорядоченного, — покачала головой Сигрлинн. — Они никогда не вступали в союзы с козлоногими.
— Так, да не так, — заметил я. — Вступали. В частные, ограниченные, не всеобщие. Когда требовалось, скажем так, расчистить дорогу в каком-то одном месте. Взять хотя бы Всебесцветный орден Нерг в Мельине… — стал я рассказывать.
— То есть ты боишься, что цели их совпали наконец с целями козлоногих, коль скоро они взялись за клетку Неназываемого? — выслушав, проговорила Сигрлинн. Пусть по незнанию, ещё отчего-то — но взялись?
Наступило молчание.
— Не знаю, что думать, Си. Всё, мне известное о Дальних, всё против такого союза. Всеобщего, я имею в виду. Ибо Дальние такая же часть Упорядоченного, как и мы с тобой. Ни в Хаосе, ни тем более в обиталище Неназываемого они существовать не смогут.
— Ты в этом уверен, мой Хедин? А что, если они решили, что смогут? Может, в этом всё и дело?
Я молча пожал плечами. Чтобы докопаться до истинных намерений Дальних, наверное, требовалось сжечь половину Упорядоченного.

Воцарилось молчание.
— А ещё я нашла Ночных Всадниц… — словно бы между делом уронила Сигрлинн.
— Ого! — Я тоже был не прочь поменять тему. От бессилия всё чаще хотелось последовать примеру Ракота, сразиться на какой-нибудь арене под улюлюканье толпы — желание, рассудительному Хедину, Познавшему Тьму, совершенно несвойственное. — Ты их нашла?! Где? Как? Настолько быстро?
— Простая история. — Она чуть прижалась к моему плечу. — Едва я поняла, что враг бежал, уничтожив порталы, и никакие мои таланты не способны проследить их пути, я, честно признаюсь, взгрустнула. Наобещала моему Хедину невесть чего, а сама… И пошла, куда глаза глядят.
— Пошла? Куда глаза глядят? По широкой дороге? Босая и простоволосая?
— Будет смеяться! — Она шутливо толкнула меня в бок. — Конечно же нет. Меня никто не видел. Я направлялась в Хедебю, поискать в архивах тамошних храмов дела о колдовстве; но всё оказалось куда проще.
— Как же?
— Они сами нашли меня, — после небольшой паузы призналась Сигрлинн. — Сама я никогда не справилась бы так споро, сам понимаешь, мой Хедин.
— Они ощутили твоё присутствие и отыскали тебя настолько быстро ?
— Не пугайся. Настолько быстро отыскать меня смогли бы только они.
— Хорошо тебе говорить…
— Они хранили память. — Сигрлинн вдруг нахмурилась, сморщилась, словно вспоминая ту давнишнюю боль от пламени, окатившего её из огненной чаши. — Память и вину. Передавали от матери к дочери, от бабки — к внучке. Учили приёмышей, если не было собственных детей. И… ждали.
— Ждали? То есть у тебя теперь там, в Хьёрварде, целая армия ведьм-воительниц, не уступающая Ордену Прекрасной Дамы?
— Ах, Хедин, ну оставь, пожалуйста… — Сигрлинн потупилась. — Какая армия? Какой орден? Одна семья. Одна-единственная семья, где уцелело моё искусство, в своё время им подаренное. Все прочие с годами расточились и исчезли.
— Как же они тебя отыскали?
— Прошли лесным коридором, — отозвалась Сигрлинн. — Бабка-матриарх, две дочери-сестры, пять внучек. Целый ковен. Пали на колени. Молили простить. Резали себе вены…
— Это ещё зачем?
— Явить преданность… Кровь и слёзы, всё вместе. И бабка, едва дышит, а тоже… «Дождалась, дождалась, всегда верила, всегда знала…» — Сигрлинн вздрогнула.
— И что же теперь? Что с ними делать?
— Что делать… — Сигрлинн вздохнула. — Учить их всему надо, конечно же, заново.
— Здесь? Среди остальных?
Она покачала головой.
— Нет. Они — плоть от плоти Хьёрварда. Там пусть и пребудут. Стану их навещать время от времени, если получится, конечно… Впрочем, чего это я! Что же с Котлом, Хедин? Ты увидел то, что увидел — и ушёл оттуда?
Я кивнул.
— Там больше нечего делать, Си, во всяком случае, сейчас. Если уж мне не удалось проследить ни за пуповиной, ни за корнем Мирового Древа…
— То не удалось бы никому, — закончила она. — Согласна. Но… что же делать? Не оставлять же всё это просто так!
— Не оставлять. Поэтому к Котлу отправится Хаген. Один.
Мне удалось её удивить.

— Хаген? Один? Без твоих… подмастерьев? — последнее слово далось ей не без труда.
— Один. Без подмастерьев, — я кивнул.
— Узнаю хитроумного Хедина. — Сигрлинн взглянула на меня с шутливым подозрением. — Он опять что-то задумал. Нечто, способное перевернуть небо и землю, обратить Хаос в цветущий сад и явить миру самого Творца. Верно?
— Там, где не справятся боги, порой преуспеют люди, Си.
— С каких это пор ты стал изъясняться дурными парадоксами, друг мой? Не говоря уж о том, чтобы на них полагаться!
— Я полагаюсь не на парадоксы. Хаген всегда поражал меня своей… твёрдостью. Не той, за которой скрывается хрупкость, но твёрдостью истинной. Он не предаст, подобно Эйвилль.
— Ты думаешь… — Глаза её расширились. Поняла.
Я молча кивнул.
— Сама видишь, ни от кого другого я подобного просить не вправе. Даже от брата Ракота.
— А от меня? — Она вдруг привстала на цыпочки, обняла меня за шею, пристально взглянула прямо в глаза. — Тоже нет? Думаешь, что я бы отказалась?
— Си… — Я досадливо сморщился. — Конечно же нет. Ты бы не отказалась. И Ракот бы не отказался. Но…
— Но нами ты пожертвовать не можешь? В отличие от Ученика?
— И опять нет. Я не приношу Хагена в жертву. Больше того, уверен, он справится. И угрожать ему будет меньше, чем мне, тебе или даже Ракоту.
— Поистине, многомудро, — вздохнула она. — А я-то уж было решила, что надо всё бросить и мчаться обратно. Уже не гадать о собственной судьбе, но спасать сам Источник.
— Мчаться обратно нам с тобой нет никакого смысла, — покачал я головой.
— Так что же делать? Сидеть сиднем?!
— Ждать вестей от Хагена и Ракота. А пока…
— «Пока» что?
— Вспомнить, что творится со всеми законами.
— Хедин, Хедин, — во взгляде Сигрлинн ясно читалась тревога. — О чём ты? Какие законы? Что с ними может «твориться»? Они на то и есть законы, что с ними ничего случиться не может. Просто по определению. Взять хоть тот же Закон Равновесия…
— Закон Равновесия Законом Равновесия. А всё остальное? Законы Древних?
Она наморщила лоб.
— Законы Древних? При чём тут они? Почему именно сейчас? Хедин, мы…
— Я ничего не забыл, Си. Просто слишком долго метался по Упорядоченному, стараясь потушить один пожар в то время, как вспыхивало десять новых. Мы с Ракотом забыли, кто мы такие.
Она смотрела на меня беспомощно и с испугом — потому что начинала понимать.
— Мы решили, — продолжал я, — точнее, вообразили, будто на самом деле ничего не изменилось. Были мы Истинными Магами, имели покои в Замке Всех Древних, что на вершине Столпа Титанов, а теперь прозываемся Новыми Богами, чей дом — Обетованное. Сменилось даже не имя, название. Ничего не значащее. А обязывающее разве что к тому, чтобы как можно лучше хранить пресловутое Равновесие, поменьше вмешиваться в дела смертных, давать жить им по их «естественным законам». Сдерживать Неназываемого, давать отпор козлоногим, ну и чтобы Дальние оставались бы в узде, коль скоро мы не можем ни понять их истинные намерения, ни договориться.
— Ещё Спаситель…
— Ещё Спаситель.

Но с ним мы тоже не поняли, как надо бороться. Ракот в Эвиале попытался, однако не преуспел, как я тебе рассказывал.
— Да, те двое, двое людей, влюблённые, Анэто и Мегана, причинили Ему ущерба больше, чем все ракотовы заклятия.
— Именно.
— Но ты же никогда не хотел своего культа. Храмов, служителей, поклонения…
— Не хотел и сейчас не хочу. То, что есть в Хьёрварде, стараюсь просто не замечать. Слежу, конечно, чтобы не разрослось в нечто совсем уж чудовищное, но так…
— Всё равно не понимаю. — Она прижала мраморные пальцы к вискам. — При чём тут законы Древних?
— Законы ведь работали, Си, — я невольно понизил голос. — Работали, хотя часть можно было обойти. Они были всамделишными, настоящими. А потом… их не стало. Запрет на убийство одного Истинного Мага другим. Запрет на прямое убийство Истинным Магом смертных. Запрет на творение. Помнишь?
— Такое не забывается, — поневоле сухо отозвалась Сигрлинн. — Но…
— Кто исполнял эти законы? Кто следил за ними? Что случилось бы, пожелай, скажем, Макран высказать мне в лицо всё, что он обо мне думает, а Эстери сопроводила бы это наглядной демонстрацией? Что, если бы они попытались просто убить меня? Задолго до нашего с Ракотом восстания? Скажем, до моего первого изгнания?
— Они бы не смогли… не посмели…
— Представь себе, что смогли бы и посмели. Объевшись, скажем, дурманных грибов.
Сигрлинн явно растерялась.
— Оборонила бы меня, спасла бы от неминуемой смерти какая-то неведомая сила? Или весь Закон свёлся бы просто к собранию Совета Поколения и осуждению — или изгнанию — ослушников?
— Какое… не может быть! — Она вдруг схватилась за голову.
— Что, если за этими законами стояли когда-то настоящие силы? Навроде Орлангура с Демогоргоном? Или, скажем, истинные заклятия, со временем ослабевшие и расточившиеся? Не только воля Молодых Богов, но и нечто помимо неё? Превыше её? Законы-то не зря прозывались «Законами Древних», а не, скажем, Молодых Богов!
— И всё это невесть сколько веков пребывало в…
— Не знаю, «в чём» или «как» они пребывали, Си. Но, пока я добирался сюда обратно от Кипящего Котла, мысль эта… скажем так, становилась всё неотвязнее. Мы не дали Упорядоченному новых законов. И оставили в небрежении старые.
— Не могу сказать, что старые были уж настолько хороши…
— Согласен. Но взамен скверных следовало установить «хорошие». Мы же этим пренебрегли полностью. Принявшись, как я уже сказал, метаться от пожара к пожару. Этакими «боевыми магами», только и знающими, что ругаться на закон Равновесия, не дающий нам покончить со всеми безобразиями раз и навсегда.
— И ты думаешь, что отсутствие ваших с Ракотом собственных законов — и есть корень зла?
— Нет. Слишком просто. — Я неотрывно глядел на бурлящий Урд. — Устанавливать законы — высокое право. Потому что они станут работать уже помимо тебя. Ты не сможешь броситься и перерешить раз установленное тобой, не сможешь изменить сотворённое истинным законом…
— Но те же законы Древних… их меняли, а порой и отменяли…
— И чем кончалось всё дело, Си? Не забыла?
— Но законы — это всегда те разумные, наделённые сознанием существа, что их применяют, — медленно сказала она.

— Не слепые силы, сами по себе свершающие правосудие, карающие и милующие. В истинном суде есть всегда и обвинитель, и защитник. И знатоки законов, и те, кто зван выслушать всё, судя лишь по собственному здравому смыслу. И судья, тот, кто назначит приговор, но не объявит виновного виновным лишь по собственному произволу. Ты же не думаешь, что заклятия, даже самые лучшие, смогут заменить всё это?
— Конечно нет. Не смогут. Но потоки дикой магии надлежит упорядочить. Создать им русла. Я долго размышлял, шагая от Кипящего Котла, и подумал…
— Нет, мой Хедин. Вы с Ракотом были правы. Магия свободна и дика, и таковой она должна пребывать. Считающий себя сильным — встретит более сильного. Слабый должен надеяться на себя, а не на защиту «неведомого». Ты повторял мне это сам тысячи раз, ещё в Джибулистане…
— Всё верно, Си. Магия свободна и дика, но останки старых законов гниют где-то в её толще, отравляя чистый ток.
— Останки законов? Это как? Они ж не разлагающийся труп или нечистоты, Хедин!
Я вздохнул.
— И тут ты права. Я просто знаю, что заброшенные системы чар, созданные могущественными сущностями, не пропадают бесследно. Они оставляют по себе долгую память, и мой долг теперь — позаботиться, чтобы память эта осталась исключительно на страницах трактатов. Исторических, разумеется.
— Хедин, устанавливающий законы… — Сигрлинн покачала головой, рассмеялась — почти беззаботно.
— Пока ещё ничего не устанавливающий, — заметил я. — Просто понявший, что бросить вообще всё на произвол судьбы и вольных сил — тоже неверно. Вот поэтому мне нужны сейчас вы все. И Ракот, и Хаген, и ты, и старый Хрофт. Который, если помнишь, тоже где-то запропал.
— Я помогу с превеликой радостью, — покачала головой Сигрлинн. — Но Истинные Маги, наше Поколение, никогда не устанавливало своих законов. В лучшем случае мы повиновались, в… другом, но тоже лучшем — искали пути, как их обойти. И потом — разве не судили всё ж большей частью сами Молодые Боги?
— Когда судили Ракота, — я удержался от «и меня», — когда судили Восставшего, там не было никаких особых заклятий. Был именно суд, как у простых смертных. Но за обычными словесами крылось и что-то ещё. Закон Равновесия, возможно, Ракотом столь безрассудно попранный?
— Так, может, никаких тайных чар никогда и не было? — с надеждой спросила Сигрлинн. — Может, Молодые Боги просто лгали, как они делали не раз?
— Они не лгали и не «не лгали», Си. Они тут вообще ни при чём. Это всё лишь мои рассуждения. Но кажется мне, что…
— Если Богу что-то «кажется», это уже не просто «рассуждения», мой Хедин. Но с чего ты хочешь начать?
— Перестать метаться, Си. На месте одной заделанной пробоины сразу же появляется новая. Так нельзя.
— Судя по тому, что у Ракота находилось время развлекаться на гладиаторских аренах, дело обстояло не так уж скверно, — заметила она.
— Точно. Мы заделывали пробоины, однако потом тревога кончалась, самого страшного удавалось избегнуть. Решающей победы ни с Дальними, ни с Неназываемым достигнуть не получалось, и вот… и вот вам результат — Ракот Восставший, Ракот Повелитель Тьмы в роли варвара на арене!
— Это… неправильно, — покачала головой Сигрлинн. — Нет, не потому, что «трата времени». Это… отсутствие истинной цели. У меня, кстати, её тоже нет. Пока нет, я хочу сказать.
— Цель… — горечь, неизбывная горечь прорывалась, несмотря на все усилия.

Это… отсутствие истинной цели. У меня, кстати, её тоже нет. Пока нет, я хочу сказать.
— Цель… — горечь, неизбывная горечь прорывалась, несмотря на все усилия. — Цели нет, Си. Только «хранить».
— «Хранить» и не «творить» невозможно, ты знаешь, мой Хедин. И творить мы все ещё будем. Я уверена.
ГЛАВА VI
Ракот, Гелерра, Аррис и другие
— Повелитель Ракот. — Аррис, тёмный эльф, стоял на одном колене, низко склонив голову. Подниматься он отказался, несмотря на гнев Восставшего. — Повелитель. Мы потеряли Гелерру. Враг разбит и отступил в беспорядке, портал им уничтожен, вторгшиеся погибли, несмотря на наши усилия взять пленных, но… Адата Гелерра исчезла. Все поиски ни к чему не привели.
Ракот гневно мерил огромными шагами тесный при его росте шатёр. Повелитель Тьмы вернулся к привычному облику, и всё тот же неизменный красный плащ окутывал плечи; новым стало разве что беспокойство, глубокое, почти вечное и неизбывное.
Прежним оставался и чёрный меч, возвращённый в своё время Хедином.
— Исчезла… — сердито проворчал Ракот, не глядя на коленопреклонённого эльфа. — Как так? Аррис, я знаю тебя и твоих. Вы способны отследить чужие заклятия не хуже Читающих. И чтобы адата Гелерра сгинула без следа?!
— Повелитель Ракот, мы сделали всё, что в силах наших.
— Знаю!..
— И всё-таки мы не ровня Читающим, Повелитель. Слова твои льстят мне и моим сородичам, и ничего не желал бы я больше, чем того, чтобы они и в самом деле были бы правдой, но…
Ракот раздражённо махнул рукой.
— Ведаю, Аррис. Прости меня.
— Повелителю не за что просить прощения, — тихо отозвался тёмный эльф.
— Тогда встань. Пожалуйста.
Аррис поднялся, но глядел по-прежнему вниз.
— Мы виноваты, Повелитель. Ты сдерживаешь речи свои, щадя моё самолюбие. Полк, лишившийся командира, немногого стоит. И ещё меньше стоит второй в цепи начальствования, не сумевший разыскать и мельчайшего следа.
— Хватит! — громыхнул Ракот. — Будет тебе виноватиться. Скажи прямо — что думаешь? Что стряслось с адатой?
— Боюсь самого худшего, Повелитель.
— Худшего? Это чего же? — Ракот замер, пристально глядя на потупившегося эльфа.
— Боюсь, что адата Гелерра угодила в плен. Дерзну сказать также…
— Ну? Начал, так договаривай! У меня в Тёмных Легионах умолкать на полуслове было не принято.
— Виноват, Повелитель. Дерзну сказать, что, мне кажется, весь замысел врага к тому и сводился — захватить кого-то из служащих Новым Богам. Хедину, Познавшему Тьму, и Ракоту Восставшему.
— Вот даже так? Интересно. Доказать сможешь, Аррис?
— Попытаюсь, Повелитель. Что здесь нужно вторгшимся? Куда они прорываются, чего добились, не считая собственных мертвецов?
— Лунный Зверь? — уронил Ракот.
— Лунный Зверь. Очень хорошо. Но разве к нему ведёт мощёная дорога через хьёрвардские равнины?
— Познавший Тьму считал именно так.
— Быть может. Она, быть может, начинается тут, да и то не совсем тут, но далее… У нас за спинами, если разобраться, не было никакого «зачарованного места», иначе Повелитель Хедин сказал бы нам об этом.

Если не всем, то хотя бы адате Гелерре и мне, начальствовавшим над полком. Допустим, нас бы опрокинули…
— Этого не может быть, потому что не может быть никогда!
— Разумеется, Повелитель. — Аррис склонил голову. — Но, если допустить… сугубо умственно… чего достигли бы наши враги? Какой рубеж захватили? Какой твердыней овладели? Пустое пространство перед нами и за нами, там ничего нет!
— Если тебе так кажется, Аррис, это ещё не значит, что… Впрочем, продолжай.
— Мы размышляли — с Арбазом, Ульвейном, другими — и решили, что недруг охотился за кем-то из нас. Случалось, наши гибли в бою. Немного, нечасто, но — гибли. А вот в плен не попадал никто и никогда.
— Неужто? — усомнился Ракот. — Познавший Тьму никогда не говорил ни о чём подобном, но на войне бывает всякое. Чтобы за всё это время — и ни одного пленного?
— Ни одного, Повелитель, — со скромной гордостью подтвердил Аррис.
Ракот мрачно усмехнулся.
— Всё равно, — решительно бросил он. — Ни Хедин, ни я не бросаем своих. Гелерру я постараюсь отыскать сам.
— Да, Повелитель. Но что с просьбой Аэтероса? Великого Хедина? С его просьбой отыскать также и Мимира, старого Ётуна, хранителя источника мудрости?
— Мимир подождёт, — отмахнулся Ракот. — В конце концов, он исчез, быть может, столетие назад, и до сих пор не случилось ничего страшного. Источник его продолжает жить, как ни в чём не бывало, по крайней мере, на первый взгляд. Это даёт нам время. А вот для адаты Гелерры, особенно если она угодила в руки этих проходимцев, никакого времени может уже не найтись.
* * *
«Все пленения начинаются одинаково».
Гелерра не двигалась, не открывала глаз, почти не дышала. Она не шелохнулась с того самого мига, как рассеялась проклятая чернота, погасившая сознание.
Но мы же победили! Мы смели их защиту, этих клятых некромансеров, мой полк должен был втоптать их в землю, не оставить ничего, даже памяти! Как же я оказалась у них в руках? Или… или мы вовсе не взяли верха? Ученики великого Хедина впервые проиграли?!
От этой мысли под перьями крыльев вспыхивал жар, кожа покрывалась потом.
Невозможно! Немыслимо! Непредставимо!
…Но как иначе я бы оказалась здесь? В этом жутком месте? Если бы мы победили, Аррис с Ульвейном и Арбазом, конечно же, подобрали б меня на поле боя. А так — выходит, что сражение-таки осталось за ними?
От одной этой мысли хотелось немедленно умереть. Несмотря на весь «долг верной ученицы Аэтероса».
— Адата, — услыхала она. Не на привычном за последние годы языке учеников Хедина, нет. На её родном наречии, звучавшем под грозовыми облаками мира Гелерры, где властвовало племя крылатых.
— Очнись, адата. У нас есть слова к тебе.
Гелерра пребывала среди учеников Хедина достаточно долго, чтобы безошибочно ощутить силу говорившего. Скрытую, ускользающую и чужую. Наверное, именно так и должны представляться Дальние? Особенно если вспомнить те зелёные кристаллы, в том потайном мире, откуда их выбивал её отряд, когда Мельин с Эвиалом ещё не слились в одно целое…
Никогда не говори с врагом, особенно знающим родную для тебя речь. Другие могут рассчитывать как-то обмануть или обхитрить пленителей, притворно согласившись дать им желаемое; Гелерра не из таких. Полёт адаты прям, он требует искусства, но не позорной хитрости. Её оставим для тёмных эльфов.

Полёт адаты прям, он требует искусства, но не позорной хитрости. Её оставим для тёмных эльфов. Ну, для худших из них, конечно же, тотчас поправилась она, вспоминая Арриса с Ульвейном.
Адата промолчала. Она не открывала глаз, лишь плотнее завернулась в крылья — незримые путы оставляли ей немного свободы.
— Ты горда, — вздохнул невидимый собеседник. — Но гордость не должна застилать разума. Мы спасли тебя, адата. Ты владеешь могущественной магией, обратись к собственному телу, спроси его. Оно не солжёт.
Они умны, пронеслось в голове Гелерры. Тебя покупают, адата. Очень может быть, они и впрямь спасли тебе жизнь. Очень может быть, ты бы умерла, встретив грудью тот последний удар. Но жизнь не есть цена предательства.
— Мы не те, с кем сражались твои соратники в Хьёрварде, — продолжал голос, полный, казалось, искреннего участия. И он владел языком Гелерры мастерски, без малейшего акцента. Или то была мыслеречь, искусно замаскированная под настоящую? Но её, ученицу Аэтероса, едва ли можно так легко сбить с толку…
— Мы просто пришли посмотреть, что за шум, — продолжалась чужая речь. — Увидели тебя. Ты падала. Мир разъялся под тобой, скрепы реальности разошлись. Тебя ждала бездна, адата, истинная бездна, где кроются незримые для прочих корни Мирового Древа. Никому не пожелаю оказаться там, даже злейшему врагу. Мы успели тебя подхватить. И вот… ты здесь.
Он не произнёс слов «…и свободна», подумала Гелерра. Считает меня безголовой дурочкой в плену собственных страстей, как громадное большинство моего племени, не желающего знать ничего, кроме свободного полёта средь молний да столь же неистовой любви пополам с ревностью.
— Нас ждёт лишь твоё молчание? — Речь стала суше, раздражённее. — У нас есть что сказать тебе, адата. А у тебя — нам.
Конечно, у меня есть что вам сказать. Надейтесь и ждите. Тайны Аэтероса умрут вместе со мной, и никакие пытки…
— Не заставят тебя говорить? — опять вздохнул пленитель. — Поверь, это не так. Есть пытки и пытки. Есть просто боль, а есть полное разрушение твоей воли, когда вся твоя память с материнской утробы выворачивается наизнанку. Но этого мы не хотим.
— Тебе достаточно сказать — «Ты свободна, адата! Великому Хедину, Познавшему Тьму, мы верные друзья и соратники», и тогда…
Умей нанести ответный удар, когда враг того не ожидает, не без удовольствия подумала Гелерра. Меняй свои ходы внезапно, резко, скрывая даже мысли о них — только так можно прорваться мимо грозовых туч моего родного мира. Ты выучил моё наречие, да, но этого едва ли хватит, чтобы одолеть истинную адату.
И она-таки сбила его с толку.
Гелерра открыла глаза.
Нет мрачной темницы, над головой не серые своды, а ярко-голубое небо. Даже, пожалуй, слишком яркое. Вокруг — колышущееся поле странной седой травы, увенчанной пушистыми метёлками. Просторная поляна окружена стенами леса, где деревья скорее похожи на гигантские хвощи-переростки с мясистыми листьями.
Иллюзия, решила Гелерра. Она лежала на каменной плите, но, несомненно, по-настоящему, конечно, это просто стол в пыточной камере.
На соседнем камне, закинув ногу на ногу, устроился немолодой уже мужчина, чуть выше среднего роста, широкоплечий, с начисто выбритым черепом. Капюшон просторного плаща откинут, на темени извиваются вытатуированные драконы: двое синих бьются в челюстях третьего, красного. Ни рук, ни ступней не видно — всё скрывает серый плащ.
— Я рад, что ты заговорила, адата.
— Друг ли ты или враг великого Хедина, Познавшего Тьму, Нового Бога, распорядителя Упорядоченного? — единым духом выпалила Гелерра.

Что ж, если ты решил поиграть, я не против.
— Странный вопрос, адата. Как можно быть «другом» или «врагом» Богу? Я ни то и ни другое, как нетрудно догадаться. Мне до подобного дела нет.
— Все в Упорядоченном или друзья Новых Богов или враги им.
— Вот так? Середины не существует? — усмехнулся мужчина с драконами.
— Нет. Середина, «третий путь» — иллюзия, просто чтобы скрыть предательство.
— Бессчётные множества смертных, — медленно проговорил собеседник Гелерры, — проживают собственные жизни, никогда даже краем уха не услышав ни о каких «Новых Богах». Как они могут кого-то «предать»?
— Они не предают. Но, живя своей волей и своим умом, заботясь о близких и себе, не служа злу, они тем самым становятся друзьями Новых Богов, а не врагами им.
— Удобно. — Мужчина вновь усмехнулся. Усмешка Гелерре весьма не нравилась, но пусть себе.
— Называй как хочешь, незнакомец. А теперь спрашиваю тебя вновь — я свободна? Если тебе «нет никакого дела» до истинных Богов и ты «не враг им»? Могу ли я удалиться?
— Спрашивая разрешение, ты уже тем самым признаёшь моё право распоряжаться твоей судьбой, адата.
— Пустые тучи, — всевеликие небеса, сколько ж лет она не говорила на родном языке?! — Ненужные слова. Ветер, не подпирающий крылий. Говори о полёте, ты, с которым не отражали молний (давай к делу, незнакомец).
— Пустые тучи, это верно. — Татуированный задумчиво помял подбородок. — Адата, ты права.
— В чём? — непритворно удивилась Гелерра.
— Скажи, — уклонился от ответа человек с драконами, — что для тебя дороже — свобода или служба? Воля или неволя?
Ага. Вот оно. Сейчас ей предложат изменить Учителю, продаться, «перейти на сторону истинного добра». Что ж, мы, верные бойцы Аэтероса, готовы к этому.
Гелерра гордо вскинула голову.
— Если у тебя есть силы — лиши меня полёта (пытай), но я ничего не скажу.
— Какого полёта? — в свою очередь и тоже непритворно удивился вопрошавший. — Ах, в этом смысле… Адата, ты ответишь честно, если я, в свою очередь честно, пообещаю отпустить тебя на все девять ветров?
Покупает. Всё пытается и пытается. Как же они глупы, всех по себе меряющие! Уж ты-то, который с драконами, возьми я тебя в плен, уже в ногах бы валялся, про всех всё рассказывал и службу свою предлагал…
— Смотря каков вопрос, — отрезала гарпия.
— Но ты его уже слышала, — возразил собеседник. — Служение или свобода? Собственная воля или чужая?
— А могу ли я уйти прямо сейчас? Если меня ничто не держит?
— Совсем чуть-чуть держит, — как будто бы даже со смущением признался татуированный. — Но мне не хотелось бы начинать…
Адата шевельнулась, пытаясь сесть — да, так и есть. Крылья упёрлись в мягкую, но неподдающуюся преграду. Взломать? Показать, кто тут хозяйка? Чтобы знали — учеников Аэтероса не сдержать какими-то глупыми чарами, скорее всего, украденными у кого-то из выдающихся смертных волшебников? Может, из той же Долины Магов?
— Нам нет причин ссориться и ломать друг другу кости, — примирительно заметил незнакомец. — Просто ответь на вопрос, адата, и ты свободна. Тучи примут тебя.
— Ты задаёшь неправильные вопросы, чужак, — презрительно бросила Гелерра.

— Просто ответь на вопрос, адата, и ты свободна. Тучи примут тебя.
— Ты задаёшь неправильные вопросы, чужак, — презрительно бросила Гелерра. — Ты даже боишься назвать собственное имя.
— Оно не имеет значения.
— Ничуть не сомневалась, — фыркнула гарпия. — Почему-то у всех лиходеев, с кем мне довелось переведаться, имена не имели «ну никакого значения». Будь по-твоему. А что до спрошенного тобой… разве моя жизнь не готовый ответ? Я живу, чтобы служить. Великому Хедину, Познавшему Тьму, одному из двух Новых Богов, а посредством этого — и всему Упорядоченному. В этом мои высшее счастье и высший смысл. Спорить тут не о чем. Мой выбор сделан, и он окончателен.
— То есть служение, — задумчиво кивнул татуированный. — Странно. Ваше племя, адата, страстно ненавидит любую несвободу. Вы даже не создали ничего, хотя бы отдалённо напоминающего государство. У вас нет наследных королей и правителей. Вы даже не избираете себе вождей…
— Тот, кто способен провести стаю меж молний, и должен возглавить путь. Небо само решит, чей полёт совершеннее.
— Но ты служишь Хедину, Познавшему Тьму.
— Я служу ему. А посредством того — и всему Упорядоченному. Мы храним его от… многого и многих. Я ответила на твой вопрос, незнакомец. Дай мне уйти, как обещал. Если, конечно, крылья твои будут вторить словам.
— Взмах крыла моего продолжит мной изречённое, — ответил татуированный обрядовой фразой. — Ты свободна, адата. Вернее, ты несвободна, однако… мы тебя не удерживаем.
Мягкие, но упругие путы исчезли. Гелерра с наслаждением повела крыльями, расправив и вновь сложив.
— Ты задал неправильный вопрос, незнакомец.
— Неправильный? — Он поднял одну бровь. — Это отчего же?
— Тебе надлежало спросить, как разыскать великого Хедина и как вступить в его службу. Ибо ты силён. Могу сказать это сразу.
— Спасибо на добром слове, — ухмыльнулся человек. Драконы на черепе зашевелились, словно сами по себе. — Но я выбираю свободу, а не службу. Только я сам решаю, что хорошо и что плохо. Наступит время, когда ты тоже поймёшь это, адата. Что выбор можно сделать только самому. Не передоверять это никому. Даже богам. И — особенно богам.
— Пустые тучи, — отмахнулась Гелерра. — Я найду дорогу сама. Провожать не надо.
— Как угодно, — усмехнулся мужчина.
— Стоило облака песком засевать…
— Как знать. — Он пожал плечами. — Прощай, мудрая адата. Я ничуть не жалею, что спас тебя.
— Благодарю, — отрывисто кивнула она.
Среди седой травы что-то чернело. Крошечный обрывок, лоскутик блестящей ткани — пахнущий бедой и кровью.
Адата словно невзначай нагнулась, поправляя ремешки сандалий, обвивавшие лодыжку и голень, поднимаясь до самых колен. Пальцы сомкнулись на чёрном лоскутке.
Она выпрямилась. Мужчина с драконами, словно полностью утратив интерес к адате, равнодушно смотрел куда-то сквозь неё.
— Прощай, неведомый.
— Лёгких тебе облаков, адата.
Он небрежно взмахнул рукой, и мир вокруг Гелерры вновь померк.
* * *
— Невозможно. Немыслимо. Небывало. Невообразимо. — Гном Арбаз сидел, обхватив голову руками и раскачиваясь, словно обкурившийся дурман-травы дервиш.

Знаменитый арбазов огнеброс валялся под ногами, нечищеный и позабытый.
— Прекрати, гноме! — гаркнул бледный Аррис. — Без тебя тошно!
— Потеряли. Гелерру. Не нашли. Упустили. Её и уволокли, — не мог успокоиться гном.
Тёмный эльф заскрипел зубами, вцепился Арбазу в плечи, затряс с такой силой, что у казавшегося неколебимым, словно скала, гнома застучали зубы.
— Хватит! Хватит причитать!
Тяжело дыша, Аррис почти отшвырнул товарища. Гном воззрился на него так, словно впервые видел. И, похоже, со страхом.
Перепуганная Орши сжалась комочком возле Арбаза, робко поглаживая того по рукаву.
— Мы все… скорбим. Мы все будем искать Гелерру. Но нельзя дать отчаянию овладеть тобой, Арбаз. Стонами горю не поможешь.
— Тут ничем не поможешь, — холодно бросил Ульвейн. Он стоял, скрестив руки на груди и пристально смотря на Арриса. — Никаких следов. Никакая магия ничего не в силах найти. Ни-ка-ка-я, — закончил он по складам. — Вы сознаете, что это значит, братья и сёстры? Нашёлся кто-то, чьё могущество — здесь и сейчас, на поле боя, где мы столько лет мнили себя лучшими и непобедимыми — превзошло наше. Аэтерос должен узнать об этом немедленно.
— Надеюсь, что уже узнал, — Аррис кивнул на розоватый кристалл, поддерживаемый бронзовой треногой. — Гелерра, к счастью, его с собой не взяла.
— Никогда она так не делала, — буркнул Арбаз, глядя в землю.
— Но что же Повелитель Ракот? — осведомился Ульвейн. — Что он решил?
— Что мы должны её найти. Что Мимир подождёт, раз уж он не отыскивался незнамо сколько веков.
— Разумно, Аррис, — Ульвейн кивнул. — Но…
— Но суть в том, что следов нет. Все арсеналы наши исчерпаны. Повелитель Ракот велел мне удалиться, а сам остался на поле боя. Один. Не знаю, зачем и почему.
— Ищет след?
— Да, Арбаз, но почему один? Зачем отослал меня?..
* * *
Земля кое-где ещё дымится. Отвратительная вонь, смесь горелой плоти и волоса вместе с чем-то едко-кислым, металлическим. В оставшихся воронках плавает синеватый плотный туман, тяжелее обычного воздуха, и не рассеивается. Трава, цветы, мелкие кусты — всё исчезло, спалённое столкнувшимися заклинаниями.
Ракот Восставший, «повелитель Ракот», застыл неподвижно прямо посреди остывающего хаоса. Складки алого плаща упали, чёрный меч застыл, вонзённый в землю. Названый брат Хедина замер изваянием, глаза широко раскрыты, но видят сейчас совсем не изуродованное магическим сражением поле в Восточном Хьёрварде…
Вон он, след адаты Гелерры. Здесь она закладывала свои безумные петли в воздухе, уворачиваясь от направленных в неё стрел, отбивала нацеленные вражьими колдунами заклятья, прикрывала своих. Воздух ещё хранит память о ней, это продлится недолго, скоро всё растает и сгинет.
А потом её не стало. Вдруг, внезапно — след обрывается, словно гарпия на всём лету врезалась в…
Ну, скажем, в ждущий, словно голодная пасть, магический портал. Мастерски открытый лишь на мгновение и тотчас же уничтоженный, да не просто так, а раз и навсегда, чтобы не осталось никакой памяти. Разве что у Читающих, в их всевидящих шарах…
Вспомнив Читающих, бывший Повелитель Тьмы лишь раздражённо поморщился. Раньше брат Хедин слишком уж превозносил их таланты, а теперь преувеличивает могущую проистечь из этого опасность. Он по-прежнему думает и рассуждает как Истинный Маг.

Он по-прежнему думает и рассуждает как Истинный Маг. Истинный Маг, овладевший «самыми-самыми тайными» заклинаниями, но не более того. Наверное, это было хорошо и правильно в какой-то мере — Боги не должны забывать, кто они и откуда, иначе неминуемо кончат так же, как Ямерт и компания его родственничков.
Но при этом Бог не может бояться и колебаться. Не имеет права дрожать и сидеть сиднем, пытаясь предугадать все, без малейшего исключения, последствия каждого своего шага. Упорядоченное живо, это не мёртвое нагромождение эльфийского хрусталя, тончайших кристаллов, на кои и дыхнуть-то страшно.
Делай, свершай, твердит тебе кровь. Быть может, что-то выйдет с ошибкой — ну так и в природе рождаются порой причудливые уродцы. Жизнь, жестокая и справедливая, убирает их с дороги. Сильному — жить, слабому — стать сильным или уйти. Железный закон, и в него Ракот верил всегда.
Гелерра была из сильных. И угодила в хитроумную, ловко расставленную западню. Чувствовалась рука настоящего мастера, ему позавидовал бы и мессир Игнациус Коппер, ухитрившийся-таки поймать их с Хедином в свою ловушку. Но нет, нет, Игнациуса размололо в тонкую пыль, когда чёрная башня поднималась над Эвиалом; уйти ему не удалось.
Значит, Дальние? А что, с них станется — не моргнув отсутствующим глазом отправить на смерть целую армию, чтобы заполучить одного из подмастерьев Хедина. И притом не простого, а начальствующего над полком! Лакомая добыча, что говорить. Тем более что с Гелеррой у Дальних свои счёты — именно она возглавляла ту атаку, когда их вышибали из заветного мирка…
Но если это Дальние, то что же делать? Где искать пропавшую?
…В незапамятные времена своего первого восстания Ракот слыл мастером подобных хитростей — открыть неприметный портал и прежде, чем враг опомнится, внутри его твердыни уже добрая толика верных, как смерть, Тёмных Легионов. Но на сей раз кто-то оказался ещё ловчее.
Чёрные глаза Ракота зло сощурились. Брат Хедин умён и расчётлив, однако отчего ему, Ракоту, всё чаще и чаще кажется, что в расчёты вкралась какая-то мелкая и неприметная, но от того не менее значимая ошибка? Ошибка, сперва почти ни на что не влияющая, однако со временем становящаяся почти неисправимой?
…Не всегда сгодится тонкий скальпель хирурга. Иногда нужен боевой молот. Открытая война, штурм, битва — лицом к лицу. О, да, конечно же. Закон Равновесия, как он «мог забыть»!.. Хотя на самом деле Ракот о нём не забывал ни на миг. Просто чем дальше, тем более простым и заманчивым казалось ударить всей отпущенной им, Богам, мощью. Что же до последствий… в конце концов, открыть порталы и вывести народ из обречённого мира не так уж и сложно, тут нет ничего невозможного. Для Познавшего Тьму «подобная цена неприемлема», ну, а Ракоту всё чаще кажется, что Упорядоченное настойчиво требует от них именно решительности. В конце концов, огромный мир вокруг них поистине безжалостен, но в безжалостности этой заключено милосердие истинной, дикой природы. Древо не льёт слёзы над слетевшим листом. Пчелы в гнезде не станут оплакивать сгинувшую товарку. Хищник догоняет слабого, больного или старого. Жизнь должна продолжаться, и цена бытия многих — смерть тех, кому не повезло. Кто не лучше и не хуже, кем, как медяками в лавке, расплатились за хлеб, потому что надо есть и надо кормить голодных детей.
Познавший Тьму на подобный размен не соглашается и не согласится. Бойня Пяти Миров оставила слишком глубокие шрамы, такие не зарастают — даже у Нового Бога и особенно у Нового Бога.
Ракот без споров уступил известное первенство названому брату. В конце концов, именно Познавший Тьму вытащил его, Ракота, со Дна Миров, развоплощённого по приговору Поколения и Молодых Богов. И именно его, Познавшего Тьму, стратагемы работали все эти бессчётные на первый взгляд годы.

И именно его, Познавшего Тьму, стратагемы работали все эти бессчётные на первый взгляд годы. Во всяком случае, работали до недавних пор…
Многое, если не всё, изменилось с появлением Императора. Человек, отдавший жизнь за свой мир, за мир Мельина, за державу людей, и по странному капризу не то Судьбы, не то Смерти сделавшийся хранителем нового мира, слившихся Мельина и Эвиала.
Неисчислимые эоны протекли с того мига, как с жизнью расстался последний из учеников Ракота, отказавшийся, как и все они, покинуть наставника в последние отчаянные дни, когда защитники Тёмной Цитадели держались в последнем бастионе, уже прекрасно понимая, что это — конец.
Никогда больше, поклялся тогда Ракот. Это ведь не просто твари из Тьмы, сбившиеся вместе полчища чудовищ. Это те, кто, вроде Трогвара, сами выбрали свой путь.
Их нет. Никого. И даже потом, став Богом, Ракот не отыскал их и в посмертии. Крепко били тогда Молодые Боги, велика была их сила…
Императора уже не убить — он умер один раз. Когти, что уволакивают души после гибели тела к Спасителю, Демогоргону, в местную преисподнюю или ещё куда, так и не смогли его зацепить. Тело его утрачено, и притом безвозвратно, даже призраком он не может просто так говорить с живым, на что способны, сказать по правде, даже слабейшие из неупокоенных духов.
Но зато ему открыт тонкий мир. Стихиалии и элементальные силы, привидения и эманации, странствующие аппарации, не находящие сна даже за дверью гроба, души, воплощения звериных покровителей, Древние Боги — вернее, божки, настоящие Древние все пали на Боргильдовом поле — все открыты ему. И теперь вместе с Налликой, бывшей девой Лесов из свиты кроткой Ялини, Трогваром и теми немногими, кто прижился в Храме Океанов — им хранить новый мир, следить, чтобы алчные нежить и нелюдь не ринулись пировать, пока ещё не установился баланс, пока потоки магии, пронзающие новорождённый мир, по-прежнему пребывают в хаосе…
Ты просто боишься думать, что Гелерра потеряна, зло подумал Ракот. Ты отказываешься признать поражение, оно для тебя нестерпимо. Но правде надо смотреть в лицо — кто-то оказался настолько ловок, что увёл адату прямо у тебя из-под носа, сударь мой Новый Бог.
И кто это — теперь уже не так важно. Важно, что они есть. Возникшие из ниоткуда, как и Игнациус Коппер, интригу какового — если уж начистоту — сидевший в Долине Магов, шедший с Коппером в Эвиал Хаген проморгал начисто. Конечно, бывший хединсейский тан так и остался в душе таном, предводителем вольной морской дружины, никак не хитроумным и осторожным доглядчиком и дознавателем, умеющим по мельчайшей детали восстановить главное — но разве не мог брат Хедин послать туда кого-то более подходящего?! Какую-нибудь хитроумную красотку из тёмных эльфов, знающую, как втираться в доверие к пожилым архимагам?
Нет, погоди. Никто из подмастерьев Познавшего Тьму не согласится на такую роль. Хаген бдительно следил за магами Долины, добился их известной полезности — они лечили, просвещали и защищали порядок во многих мирах — но хитрого архимага Игнациуса раскусил бы, наверное, только сам Хедин. Так что не возводи напраслину на братнего Ученика, справедливость всегда была у тебя в крови, Восставший.
С чем теперь возвращаться к ждущим его хединским подмастерьям? Со словами — «здесь мы уже ничего не сделаем»? «Выступаем дальше»?
Чёрный меч взвился и рухнул, вонзившись в податливую, не способную дать сдачи землю.
Можно сжевать собственный язык, повторяя обессмыслившееся «я не сдамся». Можно положить всех до единого подмастерьев, мечась в бесплодных поисках Гелерры, только чтобы «не потерять лицо». А можно махнуть на всё это рукой, сжать зубы и признать очевидное.

А можно махнуть на всё это рукой, сжать зубы и признать очевидное. После чего заняться выполнимым.
…Когда Ракот Повелитель Тьмы явился обратно в лагерь, взгляда его не смог выдержать никто.
* * *
«Где я? Что это за место, нет, вернее, что за места? — терзалась Гелерра. — Как я здесь очутилась и как отсюда выбираться? И почему, почему, почему никто из нас, истинных учеников великого Хедина, никогда ничего не слыхал об этих краях?!»
Последнее особенно выводило из себя. Великий Хедин ничего от них не скрывал, щедро делился всем, даже самым тайным знанием. А это?!
…Нет, на Межреальность не походит нисколько. Межреальность — она как мир, там есть и тяга, и есть чем дышать, если, конечно, не забредёшь куда не следует.
А здесь всё призрачно. И не идёшь, а плывёшь, да-да, медленно плывёшь через невидимое, но упругое, словно загустевшая вода. Дышишь — но это потому, что работают заклинания подводного дыхания, давным-давно известные даже начинающим магам. Однако, чтобы поддерживать их, нужны силы — а их становилось всё меньше.
И не оттого, что не текли здесь великие животворные реки незримой магии. Нет, вовсе нет. Магия имелась, больше того, её было столько, что Гелерра почти захлёбывалась. Но магия оказалась… дикой, неупорядоченной, обжигающей. Ты словно ныряльщик, вырвавшийся из глубины, жадно втянувший воздух посиневшими губами, — а над поверхностью царит нестерпимый жар, опаляющий глаза и кожу, и вдохнуть невозможно.
Так и тут.
Магии столько, что, казалось, хватило бы зажигать, гасить и вновь зажигать звёзды, оживлять отпылавшие костры небес; но каждое заклинание, даже самое простенькое, вроде уже упоминавшегося «водного дыхания» — давалось с жутким трудом, через боль, что всё нарастала и нарастала. Порой хотелось просто закрыть глаза и — перестать дышать.
Прямо перед Гелеррой расстилался серый, бесцветный, призрачный мир. Сплошные переплетения узловатых ветвей, острые и узкие листья, стебли, больше напоминавшие копейные древки. Через них можно протиснуться, они не имеют истинной плоти; однако краем глаза адата постоянно замечала яркое, многоцветное сверкание, буйство, пиршество красок; но, стоит повернуться и взглянуть в упор, как всё великолепие немедля пропадает, словно и не бывало.
Это злило и выводило из себя, мешало понять, что же, собственно, следует сейчас делать?
Ученик Великого Хедина никогда не заплутает в Упорядоченном. Пути-дороги Межреальности, при всей их запутанности — открытая книга. Гелерра выбралась бы и со Дна Миров, не растерялась бы, очутившись, скажем, в закрытом, лишённом магии мире; но здесь, где словно бы плывёшь в вязком киселе, а каждый вдох отдаётся обжигающей болью, от которой нет никакого спасения?
Бестелесный мир, где нет ни верха, ни низа. Нет привычной тяги, хочешь, тянись в одну сторону, а хочешь — в другую, никакой разницы. Ни направлений, ни смены дня с ночью, ни ветров, ни течений — ничего.
Только тень великого, исполинского дерева да дразнящий блеск красок на самом краю доступного взору.
Почему её отпустили сюда? Зачем? С какой целью?
Не хотели убивать сами, решили, пусть справится эта колдовская изнанка Упорядоченного?
Быть может; мощь Хедина, Познавшего Тьму, внушает трепет и открытым его врагам, и тем, кто лишь только замышляет недоброе.
Хотели поиздеваться, покуражиться, порадоваться её мучениям? Тоже может быть. Враги великого Хедина ущербны духом, добро и свет им незнакомы. Злобную радость они испытывают от вещей, у простого смертного или даже ученика Познавшего Тьму вызывающих лишь омерзение.

Или — скорее всего! — решили таким образом подать великому Хедину весть, мол, мы тебя не боимся, смотри, на что способны, с нами лучше не связываться, а ещё лучше — говорить уважительно?
Глупцы. Жалкие, несчастные, самонадеянные глупцы. Великий Хедин не ведёт переговоров с врагами Упорядоченного. Ни с Неназываемым, ни с Молодыми Богами, ни с Дальними. Ни со Спасителем. Ни с кем. И если кто-то оказался ловок достаточно, чтобы открыть лазейку в это призрачное обиталище, удачлив достаточно, чтобы отправить туда её, Гелерру, это ещё не значит, что великий Хедин немедля преклонит свой божественный слух к их наглым речениям.
А может, они надеялись выторговать себе что-то? Ведь великий Хедин, любящий всех нас, своих учеников, конечно же, перевернёт небо и землю, стараясь спасти любого из нас. Похитители могли потребовать что-то за меня, и тогда…
Нет, конечно же нет, думала адата, всё более распаляя себя. Пусть я сгину тут, но великий Хедин, Познавший Тьму, Бог, которого я люблю истинной любовью, не должен уступать никому. Никому и ни в чём. Так было, так будет. Так должно быть. Я выберусь сама — или мне нет места среди Его учеников. Пусть тогда в строй встанет тот, кто достойнее.
Великому Хедину не должны служить слабаки и плаксы, которых надо всё время спасать.
Она не знала, куда ей двигаться. Тело не чувствовало направления. Инстинктивно адата старалась держаться, ориентируясь по ветвям и листьям призрачного дерева — стебли торчали, хочется верить, всё-таки вверх, а не вниз. Гелерра «плыла» просто потому, что остановиться означало окончательно сдаться и смириться с судьбой.
Магия, обжигающая и опаляющая, позволяла, однако, не умереть. Гелерра не могла ни пить, ни есть, однако горящая, словно само Пламя Неуничтожимое, сила помогала удержаться, пусть и на самом краю.
Дикая и необузданная, неупорядоченная сила полнила Гелерру, проникала повсюду, смешивалась с кровью. Сознание сопротивлялось — ученики великого Хедина не сдаются такой малости! — однако шаг за шагом отступало. Вместо серого призрачного леса перед глазами всё чаще возникали совсем иные видения, настолько дикие и причудливые, кошмарные и кровавые, что Гелерра старалась выкинуть их из головы как можно скорее. Полыхающие и рушащиеся в бездну целые миры со всеми их обитателями, разумными и нет — было ещё самым безобидным.
Я выберусь, твердила она себе. Я непременно выберусь, иначе и быть не может. Голод и жажда мне не грозят. Боль, хоть и сильна, хоть и обжигает — но не убивает. Значит, рано или поздно это кончится. Так или иначе, но кончится, ибо бесконечен один лишь внешний хаос.
Она старалась лишь выдерживать направление. Пусть нет истинного «верха» или «низа», «севера» или «юга», главное, думала Гелерра, не блуждать и не выписывать петли. Адаты имели природное чувство направления, оно единственное, что помогало выжить при слепом полёте в самой толще грозовых туч; сейчас оно выручало тоже.
По прямой, неважно куда. «Конец» должен отыскаться.
…А самое главное — её ищут. Не могут не искать, как искала бы до последнего она сама, сгинь бесследно, скажем, Арбаз или Аррис, или Ульвейн, или Креггер, любой из друзей-соратников. Ищут и не находят, потому что необычные похитители воистину «владели странными путями».
Невольно мысли Гелерры возвращались всё к тому же. Кто был тот человек с вытатуированными драконами? Откуда взялся, чего хотел и что искал? И откуда на лужайке с серой травой взялся окровавленный клочок роскошного платья?
Что такое «роскошные платья», Гелерра знала, хотя гордая адата сама никогда не надела бы ничего подобного.

Её сородичи ограничивались сугубо практичными одеяниями, для полёта, войны или труда. Однако эльфийки и женщины человеческого племени среди учеников Познавшего Тьму жить не могли без шикарных нарядов, и великий Хедин, едва заметно улыбаясь (и старательно пряча эту улыбку, заметила про себя гордая собственной наблюдательностью Гелерра) разрешал им балы, когда выдавался «свободный час».
Мягкая, почти невесомая ткань лоскутка так и струилась меж пальцев. Куда легче самого легчайшего из перьев, казалось, подбрось его — и поплывёт по ветру невиданной чёрной бабочкой с алмазными блёстками на крыльях.
Однако сейчас он измазан засохшей кровью, сделавшись жёстким и заскорузлым. Обладательницу платья пытали. С неё срывали одежду, быть может, похитив как раз с какого-нибудь «бала». Пытали в том самом месте, среди седой травы — и, смакуя мучения жертвы, не заметили крохотного лоскутка. Быть может, сама похищенная последним усилием воли как-то сумела незаметно оторвать его, бросив тут как напоминание и предостережение?
Так или иначе, её, адату Гелерру, и пальцем не посмели тронуть. Только задали никчёмный, нелепый и ненужный вопрос, после чего она очутилась здесь. Отданная, как, несомненно, полагали похитители, во власть неумолимой, жестокой и медленной смерти.
Они просчитались, яростно думала Гелерра. Кем бы они ни были — но просчитались. И этот негодяй с драконами — я его ещё встречу. Непременно встречу, несмотря на всю его ловкость в магических делах. Ученики великого Хедина непобедимы! Так было, есть и будет, на том зиждется само равновесие, хранящее всё Упорядоченное.
Да, этих новых врагов — человека с татуированным черепом и его подельников — их ждёт печальная судьба. Она, адата Гелерра, самолично разыщет их и доставит на праведный суд великого Хедина.
Однако главный вопрос всё равно оставался без ответа.
Кто они такие? Откуда взялись, чего хотят и кому служат (если служат)?
Погружённая в раскалённую незримую магию, Гелерра утратила потребность во сне или отдыхе. Мало-помалу она приноравливалась — свободно текущая, кипящая сила заменяла и питьё, и еду, и сон. Она не знала усталости, и даже боль, ставшая её постоянным спутником, уже не докучала так — живое существо привыкает ко всему, что его не убивает. А ученики Хедина умели если не полностью устранять боль, то хотя бы её обуздывать.
…Трудно сказать, сколько времени минуло «в Обетованном», которое помощники Познавшего Тьму считали своим истинным домом, когда Гелерра, проведя рукою по крыльям, ощутила, как выпадают её белые маховые перья. В пальцах осталась их целая дюжина — а ведь она ничего, ничегошеньки не чувствовала!
Крылья — это жизнь адаты. Те, кто не может летать, не могут и жить. Маховые перья выпадают только у смертельно больных, и это — верный признак, что пора, пока не поздно, уйти в последний полёт, промчаться, насколько позволят силы, меж пляшущих молний, а потом…
Потом сложить крылья и камнем рухнуть вниз, в холодное, вечно штормящее море.
Кажется, она заплакала. И потом не могла вспомнить, сколько просидела, давясь слезами и болью, тупо глядя на россыпь роскошных перьев. В её мире когда-то давно жили другие двуногие, охотившиеся на её сородичей с летающих плотов, ловившие адат сетями — лучше не сыскать было материала для оперенья их тяжёлых боевых стрел…
…Значит, пришёл её черёд. Она больна — или, быть может, слабая плоть не выдержала атак дикой, первородной магии. Дух сильнее, он несгибаем, но тело может поддаться, подобно тому, как рушатся под напором таранов крепостные стены, в то время как защитники все до последнего предпочтут смерть сдаче.
…Быть может, другая адата и смирилась бы, думала Гелерра, сама не зная зачем пряча выпавшие перья за пазуху.

…Быть может, другая адата и смирилась бы, думала Гелерра, сама не зная зачем пряча выпавшие перья за пазуху. Легла бы, свернулась калачиком и рыдала б, пока не умерла. Но великий Хедин выбрал меня не просто так. Я не подведу его и сейчас. Не опозорю и не оскорблю слабостью. Я люблю его, люблю всем существом своим и буду тянуться к нему до последнего. Я доползу, пусть даже и на зубах. Пусть я не дерзну появиться перед его взором, но я доползу. Без крыльев, перестав быть адатой Гелеррой, я всё равно не сдамся и дойду.
…Перья выпадали и выпадали. На руках, ногах и крыльях вздувались чёрные жилы, кожа вокруг них грубела и темнела. На лбу и щеках появились шероховатости, странные сухие чешуйки — сперва они отваливались, оставляя чувствительные, саднящие следы, а потом перестали. Напротив, их становилось всё больше и больше. Кончик носа заострился и затвердел, очень напоминая птичий клюв. Магия меняла Гелерру, меняла жутко и странно, но гарпия уже не плакала. Былая адата умерла — в тот самый миг, когда проклятый злодей с драконами на черепе вытолкнул её в эту клоаку, в это кипящее буйство дикой силы, где нет ничего живого, кроме призраков.
А призраки тут имелись. Гелерра стала их замечать — может, потому что её глаза изменились тоже? Уродливые существа, с громадными головами, увенчанными венцами извивающихся щупалец, они медленно ползли меж серых ветвей и побегов, вялые, равнодушные и совершенно не опасные. Их слово несло течением, подумала Гелерра — а через несколько… Дней? Часов? — кто знает? — сама ощутила неясную, смутную тягу, увлекавшую её куда-то вперёд.
Тогда же выпали последние перья. Адата, как могла бережно сложила уродливые голые остатки крыльев, обтянутые почерневшей и загрубевшей кожей костяки. Это больше напоминало уже род презренных парящих жаб, а не благородную адату.
Слёзы у неё тоже кончились.
Она менялась. Менялась кошмарно и дико, сперва медленно, потом всё быстрее и быстрее превращаясь в невообразимое чудище. Она убила бы себя — и притом безо всякого оружия, — но великий Хедин должен, обязан узнать о новой опасности.
И увидеть её. И… и… нет, не спасти, не сделать прежней, но поведать другим, как обороняться от этого зла, от дикой магии, перед которой пасуют все ведомые Гелерре защитные чары.
…После того как она ощутила движение, разные призрачные твари стали попадаться чаще. Жуткие и одновременно жалкие страшилища, словно бы изглоданные магией, оставившей лишь нагие, едва обтянутые почерневшей и будто бы обуглившейся кожею костяки. Их всех несло, медленно, неспешно, мимо серых зарослей, мимо острых листьев, которые эту магию не то впитывали, не то источали — Гелерра не могла понять.
Страшная река влекла их всех — куда? Адата постаралась подобраться поближе к одному из таких существ, однако то не отвечало, четыре глаза оставались закрыты тяжёлыми кожистыми веками, усаженными крошечными, но острыми шипами. Гарпия только покачала головой, поражаясь бессмысленности этой «защиты», обещавшей больше неудобств собственному обладателю, нежели неведомым врагам.
Их тащило над громадной «ветвью», остававшейся по отношению к адате «внизу». Вокруг всё по-прежнему было серым, и по-прежнему на самой границе доступного взора царило буйство неправдоподобно ярких красок — словно там кипела настоящая жизнь, а здесь, перед глазами угодивших в смертельные невидимые воды нагой силы, пребывало лишь блёклое призрачное подобие истинной реальности.
…Последнее перо. Оно выпало и осталось колыхаться над плечом адаты. Гелерра только проводила крохотную белую искорку взглядом и заставила себя отвернуться. Всё, старой адаты больше нет и никогда не будет, даже если всё волшебным образом отрастёт обратно.

Всё, старой адаты больше нет и никогда не будет, даже если всё волшебным образом отрастёт обратно.
Угодивших в этот поток странная субстанция не убивает, нет. Она их изменяет, превращая невесть во что, и волочит… куда?
Отчего-то адата не сомневалась, что ответ на этот вопрос она получит очень и очень скоро.
Заросли вокруг становились всё гуще. Сила же — всё более и более дикой, однако изменённое тело Гелерры перестало чувствовать боль. Она приспособилась. Вернее, приспособилась её ничтожная плоть, не пожелавшая умирать, сдавшаяся на милость незримого врага и предавшая собственную хозяйку. Дух адаты оставался прежним — в этом она не сомневалась, а вот тело…
Старого не стало. На крыльях отросла кожистая перепонка, на изломах суставов появились зловещие и длинные шины. Волосы выпали тоже, следом за перьями, нагой череп покрылся плотной кожистой чешуёй. Выпали и брови, и вообще все волосы на теле. Кожа покоричневела, пах прикрывало нечто вроде чешуйчатой юбки, сделавшейся частью тела. Отросли устрашающие когти, вполне способные разорвать живую добычу, во рту появились клыки, не игольчато-тонкие, как у вампиров, а впору нормальному хищнику, привыкшему преследовать и убивать для пропитания.
Течение незримой реки ускорялась. И Гелерра вдруг всем существом своим ощутила жуткий, неутолимый голод. Голод существа, привыкшего убивать других, обладающих тёплой кровью, разрывать ещё трепещущие тела и пожирать с утробным рычанием.
«Нет-нет-нет-нет-нет…» — лихорадочно шептала она, с ужасом глядя на собственные руки, превратившиеся в гротескное подобие клыкастых лап. Пальцы по-прежнему удержат и меч, и стилус, однако ими куда сподручнее опрокидывать добычу, вонзая когти в податливую плоть, за миг до того, как зубы перегрызут вену, и поток горячей животворной крови вырвется на свободу.
И тогда она взмолилась. Впервые за все эти дни — а, может, месяцы или даже годы.
Великий Хедин, прерви моё бытие. Прознай о моей беде, проведай о ней, обучи других, как избегнуть её — а меня убей. У меня нет сил. Я люблю тебя больше собственного долга. У меня нет сил пресечь моё презренное существование.
Великий Хедин, услышь меня. Как глупы были мы с Аррисом, надеясь «познать» тебя! Ты непознаваем и неисчерпаем, ты есть начало и конец. Ты можешь всё, я верю. Даруй мне конец, по милости твоей, я всё приму — только не этот ужас без конца.
…Она всё ещё плакала, и слёзы всё текли из-под обратившихся тяжелыми пластами броневой чешуи век, когда течение незримой реки вдруг ускорилось. Радужное полыхание радостных красок вдруг надвинулось, окружило, многоцветные сполохи заплясали в глазах — и жуткая, но сделавшаяся уже почти привычной боль исчезла. Прямо перед Гелеррой оказалось тёмное дупло, единственное чёрное пятно в зелено-ало-сине-золотом хаосе, мрак сомкнулся и разошёлся вновь.
Явилась привычная земная тяга.
Река магии вынесла бывшую адату из не-мирья в мир. Неведомо, в какой, но в мир. Страшное путешествие закончилось.
ГЛАВА VII
Матфей Исидорти
Ровные, с великим тщанием изображённые руны на листке пергамента. Матфей глядел на рисунок с почти материнской нежностью — спасибо тебе, отец Мерафе, научил всегда и везде, при любых делах писать чётко, аккуратно и разборчиво. И рисовать научил, держать линию, определять пропорции, воспроизводить всё, «как оно было».
Эта ночь, когда к нему явились демоны, впечаталась в память так, словно гравёр резцом вырезал. Каждый миг, каждое слово, каждая мысль. И неведомое раньше, незнакомое торжество заполняло всё существо Матфея, так, что он забыл про голод и жажду, забыл, что стал сейчас, по сути, бездомным, бесприютным бродяжкой, не имея пристанища и крова, что ему некуда идти.

Беймарнская пуща стала роднее любых стен, даже тех, где жил он ребёнком с отцом и матерью.
Четвёртую ночь он ждал с б о льшим нетерпением, чем молодожёны — первую брачную. Не обращая внимания на укусы, ел, сколько мог, чёрных слепых муравьёв. В ногах ощущалась известная слабость, и Матфей старался сидеть или лежать, сберегая силы. Сегодня он мог рассчитывать и на добычу покрупнее.
«Вооружись терпением и страхом, читатель. Когда демоны явятся к тебе вторично, ярость будет клокотать в них, подобно подземному пламени. Ничто не ненавистно им более, чем неподдающаяся им человеческая душа. Но ничего и не желанно больше. Сломать такую душу, заполучить ея и пожрать — вот высшее их наслаждение, если, конечно, демоны вообще способны чувствовать подобное. Не поддающийся им притягивает и притягивает демонов к себе. Не видя ничего иного, они тянутся к таковой душе, полные страсти и жажды заполучить ея, именно ея! Зело сильные и аще более сильные создания входят в наш мир, соблазненные разочарованными воплями и стенаниями потерпевших неудачу. Демоны не помогают друг другу, сильные давят слабых, и нет меж ними ничего, подобного нашей дружбе или соработничеству. Каждый за себя у них — подобно многим и многим людям! — и потому нападают они тоже поодиночке, а не вместе, артельно. Если б учинилось сие, никогда бы не дописал автор сию книгу, читатель.
Когда отразишь ты, вооружённый страхом, приступ первый, натиск самых слабых демонов и останешься жив, возрадуйся, но не дай победе вытеснить первозданный ужас. Легче лёгкого вообразить себя победителем тёмных сущностей, властелином бродящих в бездне; остановись, читатель, ибо это прямая дорога к демонам в пасть.
Ты ничто без ужаса и страха перед великим провалом, неведомой пропастью, рождающей подобные сущности. Не забывай это. Не забывай ни на миг.
Взыскательный читатель, ты спросишь: «Книга твоя зовется «О Силах Додревних», но повествуешь ты пока лишь о демонах, как так?» Отвечу — демоны низшие, средние и даже высшие есть лишь ступенька на пути к истинным тайнам. Сами они просты, ибо большинство из них способно лишь пожирать слабейшего и мало что может поведать даже под угрозой изничтожения. Лишь старшие и самые могущественные из демонов способны удовлетворить ответами своими взыскательного вопрошателя.
Итак, ты пережил первую ночь, ты отразил натиск демона и, быть может, если удачлив, запечатлел в памяти двенадцать демонических рун. Их двенадцать, ибо именно таково число составляющих истинного волшебства. Без ложной скромности скажу, что именно мне принадлежит честь открытия оных.
Запомни руны, читатель! Запомни их накрепко, перенеси на свиток, едва сможешь, сделай копию, и не одну. Храни в разных местах. Двенадцать рун дадут тебе власть над высшими демонами, где уже не хватает одной лишь воли и страха.
Итак, на следующую ночь ожидай возвращения младших демонов. Ты уже знаешь, что делать, читатель. Ни в чём не отступай от свершённого в ночь предыдущую, и ты победишь вновь. Если, ускользая от тебя, демон вновь оставит рисунок рун, скопируй их такоже.
Но если посетит тебя демон более сильный, чем явившиеся в первую ночь, поступать надлежит тако…»
Ночь в Беймарнской пуще подкрадывалась медленно, свет постепенно угасал, карабкался по деревьям и ещё долго озарял их вершины. Матфей сидел, привалившись спиной к мёртвому дереву, шагах в десяти от муравейника. Спасибо вам, чёрные братья. Вы ведь и живёте-то по-монашески, артельно, общежитски. Совсем как я… когда-то.
Эта мысль казалась неправильной. Страх смыл прошлое, утверждала заветная книга. Ты должен забыть обо всём, неустанно напоминала она. Откуда ж эти воспоминания — о монастыре, и только о нём? Детство… а было ли оно? Или он, быть может, появился на свет уже взрослым, и ничего до Бервино просто не было?
Бездна послушно распахивает свой зев, чёрная волна выплескивается, вздымается в поднебесье, но Матфей только улыбается.

Страх смыл прошлое, утверждала заветная книга. Ты должен забыть обо всём, неустанно напоминала она. Откуда ж эти воспоминания — о монастыре, и только о нём? Детство… а было ли оно? Или он, быть может, появился на свет уже взрослым, и ничего до Бервино просто не было?
Бездна послушно распахивает свой зев, чёрная волна выплескивается, вздымается в поднебесье, но Матфей только улыбается. Страх растекается бесчисленными живыми струйками, прячется под корягами, старыми пнями; подобное — к подобному. Страх мёртв, но может спасти живых.
Ночь вступает в чащу медленно и исподволь, совсем не «подобно побеждающему войску». Так поднимается стоячая вода, готовая вот-вот перехлестнуть через край дамбы.
Матфей закрыл глаза. В спину врезался острый сучок, и это единственное, что ещё связывало бывшего монаха с «настоящим миром».
Руны со всей мыслимой тщательностью вырисованы в белой золе.
«Нет двух одинаковых наборов рун. У каждого демона они свои, и чем сильнее чудовище, тем более изощрённый вид принимают они. Но в основе их всегда двенадцать, и только двенадцать, корней. Дюжина восходящих рядов, дюжина истоков и столько же устьев. Постигни, читатель, ибо тебе надлежит оградить себя рунами, препятствующими усилиям демона, те же, что ему споспешествуют, напротив, исказить и извратить. Легко говоришь ты, скажете вы мне, но откуда узнать нам, каковы из рун благоприятны и каковы — нет? И как нам «исказить» их? Отвечу я так:
«Что есть символ жизни человеческой, с его путем от рождения до могилы и последующего воскрешения для нового бытия?» — «Круг, конечно же!» — ответите вы мне и будете правы. «Что есть противоположное кругу, что его отрицает?» — «Квадрат!» — воскликните вы, начитавшиеся иных книг, памятуя о неразрешимой квадратуре круга, и жестоко ошибетесь.
«Тогда, наверное, треугольник?» — спросите вы меня. Нет фигуры с меньшим числом сторон, в то время как у круга их — бесконечное множество.
Нет, нет и еще раз нет.
Прямая, любезные читатели. Прямая, разомкнутая и устремленная в ложную бесконечность, в то время как истинная бесконечность скрыта именно в круге. Четыре из двенадцати рунных основ опираются на круги, и эти символы благоприятны нам, людям, четыре содержат в себе квадрат, окружённый паутиной вторичного, и последние четыре — скрещение прямых, нацеленных подобно копьям.
Ищи в зарисованных тобой рунах сии основания. Води рукой над начертаниями, и вызывай из глубин души своей образы демонов, явившихся к тебе, если истоки рун не сразу откроются тебе. Когда же определишь ты три семейства, огради себя благоприятственными рунами: со стороны головы одна, и со стороны сердца одна, одна — в паху и одна — при правой руке. Ноги же оставь, ибо они послужат приманкой. Изобрази такоже четыре руны с квадратом, ибо они связывают демона, так что он становится примкнут, слит с нашим тварным миром. Последних же четыре символа не изображай никогда и ни за что и даже копировать их стремись как можно реже, ибо впечатываются они в память твою, укрепляя связь твоего тела с демоническими безднами, ставя выходцев со света того на собственный след.
Ничто так не ненавидят демоны, как избегшего их лап, и потому злобно преследуют таковых до самого конца их земного существования.
Однако я, сказав про руны благоприятственные людям, умолчал о рунах истинно-демонических и о том, что их надлежит искажать. Сие искусство при кажущейся простоте — одно из сложнейших в истинной демонологии. Надо не просто «исказить», то есть изобразить неправильно руны, придающие демонам мощь, но проделать это так, чтобы явившиеся к тебе порождения бездны ничего не заметили бы до самого последнего момента, до мига, когда они сами обратятся к начертанному знаку, дабы почерпнуть сил.

Невелики и невидны должны быть искажения сии, однако демон, увидев знакомую и споспешествующую ему руну, возрадуется, попытавшись почерпнуть силы, но, вобрав знак в себя, лишь ослабеет.
Начертив тобой выбранные руны, жди, читатель, пока к тебе не явятся те, что поистине достойны твоих усилий…»
Что ж, первое он исполнил. Руны начерчены — у головы, под левой подмышкой, у правой ладони и меж слегка разведённых ног. Матфей ждал, закрыв глаза и доверившись слуху. Страх, несмотря на все усилия, ушёл, остались лишь детские азарт и жажда борьбы. Согласно книге, это было плохо, «ибо лишь страх дарует тебе неуязвимость», но Матфею отчего-то стало всё равно. Он победит, не может не победить! А уж в согласии с написанным ли, по-своему ли — значения не имеет.
Тёмные крылья сомкнулись в поднебесье, мрак заволок Беймарнскую пущу, но даже с закрытыми глазами видел Матфей белёсые дымки, курящиеся над трещинами, дуплами и норами, над чёрными провалами, где за каждой невинной дырой, куда кулак-то едва пролезет, крылся ход в глубочайшую преисподнюю.
Ну, идите же, идите, беззвучно шептал Матфей. Я тут, одинок и беззащитен. Лёгкая добыча. Те, кто потерпел неудачу вчера, они слабы. Вы сильны, вы справитесь. Идите же!
Сквозь сомкнутые веки он, несмотря ни на что, видел проступившие над лесом звёзды, видел даже сквозь облачную пелену. Колючие лучи осторожно пробирались к основаниям и корням мёртвых деревьев, и в их слабой тени Матфей разглядел медленно ползущие чёрные пятна.
Протяжный вой, скребущий, словно железом по стеклу. Он понижается, переходя в рык, голодный и свирепый. Ненависть растекается по лесу подобно пролитой крови, демоны приближаются с трёх сторон; двое из них слабы, подобно вчерашним, но один, один…
Его голод тянется к Матфею, подобно рукам. Демон словно обращает во плоть собственную алчбу. Его презрение Матфей ощущает, подобно жару очага. Тварь уверена в победе. Двое мелких прихлебателей надеются полакомиться остатками пиршества более крупного и сильного сородича, сородича, никак не собрата.
Вой близится, совсем как в прошлую ночь. Нет, совсем не так, потому что Матфей Исидорти отнюдь не торопится умирать от ужаса. Он ждёт врага, он готов к бою.
Сегодня ему надо не просто выжить, не просто отогнать явившихся по его душу.
Демон всё ближе, и холодные щупальца ползут по земле, всё ближе и ближе к Матфею. Ему кажется — за ними остаётся скользкий мерзкий след, словно от неведомых змей, только что высунувшихся из поганого болота. И приближался он совсем не так, как его менее удачливые собратья. Часть его, похоже, ползла под землёй, пробиралась неведомыми ходами и норами, выныривая из дыр чёрными дымами, сливавшимися, делящимися, прячущимися вновь и вновь появляющимися — вокруг Матфея словно плёлся какой-то невообразимо сложный узор тёмных нитей, незримых, видимых лишь когда совершался очередной стежок. Над землёй и под землёй, демон подползал всё ближе, холодные струйки осторожно касались Матфеевых щёк, отдёргивались, словно в испуге — притворном испуге, разумеется.
Как и в минувшую ночь, щёки и лоб Матфея покрывал обильный пот. Тряслись поджилки — явившаяся в наипрямейшем смысле слова «по его душу» сила шутить не умела и вообще не знала, что это такое — шутки.
Милости ждать не приходится. Ну так и он сам никому милости никакой не окажет. Или я, или меня.
Кулаки сжались, ногти впились в ладони.
Холодная пустота надвигалась. Пустота и голод, ждущая бездна, где без следа утонет всё его существо. Матфея Исидорти не просто «не станет», он не просто «сгинет». Его ждёт не простая смерть, буде он дрогнет даже в малой малости.

Матфея Исидорти не просто «не станет», он не просто «сгинет». Его ждёт не простая смерть, буде он дрогнет даже в малой малости.
Он так не боялся даже с самым первым своим демоном. Сейчас та победа казалась до невозможного лёгкой и несерьёзной. От этого, второго, чудовища леденели все внутренности, словно чья-то незримая, но донельзя холодная рука немилосердно касалась поочерёдно то легких, то сердца, то желудка Матфея, заставляя его корчиться от боли.
Неведомая сущность приближалась, не торопясь, словно смакуя нарастающий в жертве смертельный ужас. Правильно писал создавший «О Силах Додревних», нет для демонов ничего слаще человеческого ужаса, когда они почитают несчастного в полной своей власти.
Ближе, ближе, ближе… Бесплотные щупальца уже не отдёргиваются, они бесцеремонно касаются неподвижной жертвы, а шагах в двадцати от распростёртого молодого монаха над дырою, что под корнями давно мёртвого пня, поднимается дрожащее тёмное облако. Мало-помалу оно становится всё плотнее, чернота в нём — всё непрогляднее. Мрак складывался в гротескную фигуру, массивная голова увенчана рогами, пара глаз горит льдисто-голубым, от распахнутой пасти поднимается пар о к. Вот проявились и крылья, свивающийся в кольца хвост, увенчанный чем-то вроде скорпионьего жала.
Он ничем не напоминал первого. Тот надвигался облаком темноты, стянутого вервиями из света, так и не приняв телесного облика; этот же демон с самого начала сбросил призрачную оболочку, облёкся плотью. Тварь хотела жрать и не собиралась откладывать трапезу на потом.
Демоны, значит, все разные, заставил себя подумать Матфей. Разные все, понимаешь? Все разные такие, иные из света и тьмы, а другие и плотью облечься умеют — нехитрое это размышление помогло не взвыть и не броситься наутёк, несмотря на все усилия.
Демон взревел, как ему и полагалось. «О Силах Додревних» описывала таких, обретающих тело, едва оказавшись в тварном мире. Крылья развернулись, упираясь в воздух, чудовище прыгнуло, явно полагаясь на клыки и когти, а не на магию.
Обе ладони Матфея вмиг оказались на двух из вычерченных им рун. На рунах, благоприятных сражающемуся с демонами. Заученное обращение-зов к истинно-додревним силам сорвалось с губ само собой, словно рой стрел, выпущенных дружно вскинувшими оружие лучниками.
— Ир-Йезг, Наам-Тал, Димме-Эрг, Шаарш-Ге, Иффе-Кабер, мать всеобщая Аа-Тенна — вашими именами, цепью скованными, заклинаю и побеждаю!
Руны вспыхнули под пальцами, тысячи раскалённых иголок вонзились в ладони, Матфей зарычал от боли, тело выгнулось дугой, но сковавший всё его существо страх разжал когти, послушно превращаясь в оружие, разящее наповал.
Демон в воздухе словно угодил в незримую сеть, закувыркался, подбитой птицей рухнув наземь, в щепки разнеся давно поваленный древесный ствол.
Матфей вскочил, широко размахнувшись. На ладонях алым полыхали отпечатавшиеся руны, кожа дымилась, боль вгрызлась в сознание, однако он держался. Демон тяжело ворочался среди щепок и обломков, пытаясь подняться, когтистые лапы беспорядочно молотили по сторонам, ноги конвульсивно дёргались, из распахнутой пасти валила пена.
— Побеждаю и одолеваю! — взвыл Матфей. Этого «Силы Додревние» не содержали, но иначе просто не выходило.
Сорвавшиеся с ладоней два клубка красноватого света ударили пытавшегося подняться демона, словно тяжеленные кулаки уличного бойца, тот всхрюкнул и распростёрся вновь.
Как просто, в упоении подумал Матфей. Как оно всё просто, а пугали-то, пугали! Да я его сейчас…
Демон перестал хрюкать и ворочаться, замер. Матфей приближался, осторожно, шаг за шагом, руны на обеих ладонях всё ещё светились.

Матфей приближался, осторожно, шаг за шагом, руны на обеих ладонях всё ещё светились.
Этот второй демон давался ему куда проще первого. Да и выглядел совсем иначе. Первый — бесплотная, наполовину призрачная тварь, сегодняшний — из мяса и костей.
Матфей забыл об осторожности, всё, что видел перед собой бывший монах — сломленное, жалобно всхлипывающее создание, настоящий слабак, не могущий или не умеющий драться. Остался последний удар, и…
Он даже забыл, что заветная книга велела вовсе не убивать явившихся по душу охотника демонов.
Они — источник знания, тем более драгоценного, что больше его нигде не обрести.
Демон только этого и ждал. Он взвился в прыжке, крылья резко развернулись, клыки и когти нацелились в обмершего Матфея. На демоне в нескольких местах дымилась красноватая кожа, обугливалась и отваливалась чёрными крошками, словно от раздавленного сухаря. Страшный удар опрокинул монаха наземь, раздвоенный тёмно-алый язык затрепетал подле самого его лица.
— Мама! — только и успел пискнуть Матфей.
Инстинктивно, последним неосознанным движением, уже падая, он вскинул руки. Ладони с отпечатавшимися рунами упёрлись в твёрдую, словно камень, чешую демона.
Упёрлись — и миг спустя продавились сквозь неё.
Пылающие голубым огнём буркалы чудовища полезли из орбит, из пасти вырвался предсмертный вой. На Матфея хлынуло нечто нестерпимо-горячее, он тоже заверещал от боли; однако демон, корчась, уже уходил, бежал, проваливаясь под землю, оставляя, подобно первому, круг из двенадцать сияющих голубым символов.
Двенадцать рун, не выдав которые, тварь не смогла бы спастись.
Торопись, Матфей, пока руки держат стило, несмотря на дикую круговерть в глазах и боль в обожжённых ладонях.
Он так спешил, так старался, что, хоть и глядел почти в упор, до самого конца, пока не срисовал всю дюжину символов, не видел, совсем не видел что-то тёмное и бесформенное, застывшее в очерченном двенадцатью рунами круге.
Человеческое тело. Без клыков, когтей, хвоста, копыт, рогов и прочих атрибутов демоничности. В тусклом свете звёзд перед ним распростёрлось нагое тело молодого мужчины, почти юноши, бледное, совершенно лишённое волос. Глаза широко раскрыты, в них угасает ещё различимое голубое сияние.
Но Матфей заметил мёртвого, лишь когда дорисовал последнюю из оставленных демоном рун. Дорисовал, шипя и кривясь от боли в обожжённых руках, бережно спрятал драгоценный пергамент — и тупо уставился на бездыханный труп.
«Это что ещё такое?» — вяло подумал бывший монах. Вяло — потому что после спасения ни мыслей, ни чувств не осталось. Откуда здесь мертвец? И мёртв ли он в действительности?
Но юноша и в самом деле оказался, как говорится, «мертвее не бывает». Ничего поведать он не мог, на теле никаких видимых ран, что тут скажешь? Матфей равнодушно пожал плечами. Он подумает об этом завтра. Сейчас надо уснуть. Вторая схватка отняла куда больше сил, нежели первая, и никакого торжества вчерашний библиотекарь не испытывал — лишь всепоглощающую усталость и пустоту. Демон, наверное, избавился от тварного тела, служившего вместилищем жуткой сущности — об этом тоже повествовала «О Силах Додревних». Кем был этот несчастный при жизни — Матфея не занимало. Сейчас неудачник мёртв, а он, победитель — жив, и больше ничего никакого значения не имеет.
Поколебавшись, он всё-таки принялся читать над усопшим отходные молитвы. Юноша не носил никаких символов, и лишь на черепе вытатуированы были два сплетшихся друг с другом синих дракона. Такого ордена или секты Матфей не знал, ни одна из книг, даже «запретных», ни о чём подобном не упоминала.

Такого ордена или секты Матфей не знал, ни одна из книг, даже «запретных», ни о чём подобном не упоминала. Татуировку в слабом свете звёзд было не разглядеть, но Матфея она не слишком и заинтересовала. Мало ли что с собой учинят богатые бездельники!.. А что юноша был бездельником, Матфей не сомневался — мягкие руки, тонкие пальцы, полное отсутствие мозолей, кожа нежна, словно у девушки.
Быть может, он тоже алкал запретного знания, думал бывший монах. Но для него это оставалось забавой, опасной, запретной и оттого ещё более притягательной; наверное, он играл, играл да и заигрался — демон, сильнее того, с которым Матфей столкнулся в первую свою ночь, сломил волю погибшего, сломил и овладел его плотью.
Что ж, в таком случае он, Матфей Исидорти, оказал безымянному брату (пусть и заблудшему, и не шибко достойному) неоценимую услугу. Избавил от страшного посмертия, освободил душу для вольного странствия к престолам Шестерых и, быть может, даже перерождения, если будет на то воля Сил Святых.
Тело надо было похоронить. Просто надо было, и всё. Руки принялись за работу ещё раньше того, как Матфей осознал, что же он, в сущности, делает. Крепко зажатый в ладони нож заострял прочную жердь, и, едва закончив, бывший библиотекарь, не щадя себя, принялся за нелёгкое дело — острым колом разрыхлить неподатливую лесную землю, голыми руками отгрести её в стороны, пока не получится яма, достаточно глубокая для погребения.
В Беймарнской пуще нет хищных зверей, здесь вообще никого нет, кроме чёрных слепых муравьёв, и могилу не требовалось делать особенно глубокой, однако Матфей всё равно старался, трудясь, словно одержимый, не чувствуя ни усталости, ни голода, ни жажды.
…Тело показалось почти невесомым, Матфей поднял его безо всякого усилия, несмотря на предшествовавшую голодовку. Монах осторожно уложил погибшего в узкую могилу, как мог, завалил землёй и, теперь уже надрываясь, накатил на холмик тяжеленный комель давно мёртвого дерева. Надпись следовало, конечно, вырезать уже по свету, но Матфей отчего-то не мог ждать.
Здесь лежит проигравший, но спасённый.
Оказавшийся здесь, помолись за поглощённого демонами.
Матфей наконец перевёл дух. Дело сделано. Отчего-то он чувствовал себя куда лучше. Неведомо, почему, но оставаться в ночной пуще рядом с безымянным мертвецом ему очень не хотелось.
Так или иначе, он пережил и второго своего демона. Пережил и победил. Да, да, конечно же, победил, ведь тот вынужден был бежать, лишившись телесной оболочки. И двенадцать новых рун, их ещё предстоит разделить по родам.
Неплохо, Матфей, очень неплохо.
А теперь — спать. Что-то подсказывало — сегодня твари больше не сунутся.
* * *
Так и оказалось. Остаток ночи Матфей провёл спокойно, в глубоком сне — так он не спал даже в родном Бервино, одолевали нескромные видения о ведьминых прельщениях. А тут — словно нырнул в чёрную пустоту и вынырнул обратно. Ни снов тебе, ни видений — ничего.
Что ж, книга заветная, книга, путь указывающая, раскрою тебя вновь. Мне даже не требуется света, я помню эти страницы наизусть.
«Не можешь поверить собственной удаче, читатель? И вторую ночь пережил ты, вновь выйдя победителем? Славно, славно, но погоди хвалиться и мнить себя великим — помни, что первым этот путь проделал отнюдь не ты, а написавший сии страницы, так что умерь собственную гордыню.
Отогнал ли ты нового демона или даже поразил силой огневеющих рун — сейчас неважно. Ибо, как водится, перед тобой самое сложное: заставить демона говорить и служить тебе. Простое убийство их не приносит ни богатства, ни знания. Конечно, кто-то из моих досточтимых читателей может возразить, что убийство может приносить наслаждение куда более острое и глубокое, чем все золото и красавицы — или красавцы — на свете, и я с ними соглашусь.

Однако не все, кто откроет страницы, написанные недостойным автором строк сиих, одинаковы в стремлениях. Поэтому скажу так — если цель твоя, читатель, есть поиск истинно-тайного знания, ты должен стремиться не просто выжить после схватки с демоном, не просто вызнать его заветные руны, но сделать чудовище своим покорным слугой. Или, по крайней мере, заставить выдать свои секреты. Путь к этому пролегает вельми и вельми сложный, ибо какими-то и впрямь представляющими интерес тайнами владеют лишь самые сильные из демонического племени. А встречу с ними, досточтимый читатель, еще надо пережить…»
Пережить — это верно, без усмешки подумал Матфей. Второй демон дался ему «легко» только на первый взгляд. Мгновением позже тварь перегрызла бы ему горло. Да что там горло — просто откусила бы голову. Урок тебе, Матфей, заруби на носу — не все демоны полагаются на один лишь страх. Есть и те, что не брезгуют старыми добрыми клыками. «О Силах Додревних» утверждала, что «истинными тайнами» владеет мало кто из демонов и уж, наверное, по-настоящему «высшие» демоны полагаются на совсем иное оружие. Или это мне просто так хочется думать?
Заветная книга в подробностях описывала охоту именно на этих, «высших» демонов. Требовалась приманка, и не просто душа адепта, постящегося в Беймарнской пуще и не вкушающего ничего, кроме слепых чёрных муравьёв.
Жертва. А ещё лучше — жертвы.
О желательности и, более того, необходимости оных Матфей прочёл без ужаса или содрогания. Ничего странного — на саблезубых тигров тоже охотятся с козлёнком-приманкой. И очень, очень часто тигр успевает устроить себе последнюю трапезу, опережая даже самых опытных охотников.
Впрочем, если охота выдалась удачной, о козлёнке никто и не вспомнит.
Но прежде чем устраивать засаду на поистине крупную дичь, Матфею — если верить книге — предстояло сломить самое меньшее дюжину младших демонов. Сломить, вызнать их руны. Убить, если получится. Если же удача поистине ему улыбнётся — заточить кого-то из явившихся полакомиться его душой в образованную всё теми же рунами клетку — требовалось, как нетрудно было догадаться, двенадцать символов, благоприятных для человека и, напротив, губительных для демона.
Таких рун у Матфея пока что имелось только восемь.
Значит, и сегодня ночью он будет охотиться.
Ладони горели — всё-таки рыть могилы, да ещё и не заступом, а разрыхляя неподатливую землю колом, Матфею ещё не приходилось. Скоро заря, можно будет поспать в безопасности, днём демоны не появятся. Матфей, пошатываясь, добрёл до муравейника, сунул руку прямо в кучу, уже не чувствуя укусов. Вытащил — ладонь и пальцы густо облепили чёрные шевелящиеся насекомые. Поднёс к губам, жадно глотая кислый муравьиный сок. Сама собой вползла на лицо кривая ухмылка — я справился с двумя. Значит, чего-то всё же стою. Нечего и незачем себя умалять — Силами Святыми мне назначена иная судьба, нежели остальным; и подумать только, ещё совсем недавно верхом желаний для тебя, Матфей, оставалось место отца библиотекаря в монастыре Бервино!
Сейчас над теми мечтаниями только смеяться и достойно.
Прав ты был, неведомый сочинитель, оставивший нам «О Силах Додревних».
«Но, коль скоро одержал ты победу, и не одну, коль ощутил ярый гнев, все чаще сменяющий страх — знай же, что стезя твоя по воле неведомых сил предопределена теперь. Ты обречен на погоню. Гнаться тебе за порождениями ночи, истребляя их ради одного лишь истребления, ибо в этом станешь находить ты довольство и радость. Помнишь, повествовал аз о тех, кому убийство демонов доставляет несказанную, ни с чем не сравнимую радость? Ты из них, поздравляю. Или скорблю.

Помнишь, повествовал аз о тех, кому убийство демонов доставляет несказанную, ни с чем не сравнимую радость? Ты из них, поздравляю. Или скорблю. Ибо путь твой, сколь ни ярок и нескучен, неизбежно окажется кратким…»
Х-ха, подумал Матфей, вдруг осознав, что впервые не соглашается с «Силами Додревними», причём не соглашается отнюдь не в мелочах. Всем ты хорош, неведомый истребитель демонов, да только уж больно книжно рассуждаешь. Можно даже подумать, что не лежал ты под мёртвым древом в самом сердце Беймарнской пущи, а сидел в уютном книжном покое какого-нибудь монастыря, где ещё не успели разобрать и предать огню заведомо вредные фолианты. Сидел и переписывал, компилировал чужие труды, сводя воедино, да только не везде всё согласовывалось. А править ты ничего не рискнул.
Подумать только, «стезя твоя предопределена теперь»! Стезя самого Матфея была предопределена, когда сдали его в послушники Бервино, да только он потом взял — и сам судьбу свою повернул, куда счёл нужным. Так и здесь. Мало ли что напророчат там «силы неведомые», он, Матфей, участь свою строить будет сам. И демонов истреблять, и руны их вызнавать, и пленять, и допросы снимать. А уж куда поведут эти допросы, он, Матфей, уже знает.
Силы неведомые, те самые, истинно «додревние», Ир-Йезг, Нам-Тал, Димме-Эрг со всеми прочими. Что они такое, где они, как найти к ним дорогу и — самое главное! — как заставить выполнять твои желания. «О Силах Додревних», казалось бы, говорила об этом во всех подробностях, автор уверял, что сам он, набравшись тайного знания у демонов, открыл дорогу ко всем Шестерым, у каждого перенял потребное, а затем…
Матфею не требовалось заглядывать в манускрипт. Последние страницы он заучил твёрже, чем в своё время — послушнический молитвенник.
«…Сим завершаю аз книгу. Надеюсь, мой читатель, что тропа, мною указанная, привела тебя к исполнению мечтаний твоих, каковыми б они ни оказались — вставший на путь мудрости и знания неподсуден тёмным и невежественным, с презрением отворачивается он от них и следует собственным путем. И аз тоже, никого не осуждая, не признаю и над собой ничьего суда. Жизнь природы жестока, дикие звери не ведают милосердия, когда преследуют добычу, таких же, как они сами, хоть и другого вида. Их влечёт лишь целесообразность, пусть и простейшая из простых, чувство голода, забота о потомстве да желание спариться. Аз же, читатель, поведав тебе о тайных силах мира сего, отрясаю прах его с ног своих. Вырвал аз у Шестерых заветное знание, и дорога к мирам иным открывается мне. Цена же, что потребно заплатить, меня не волнует и не страшит. Аз свободен от глупых правил людских и людских же законов.
Иные миры, читатель, иные небеса! Сие, не богатство, не власть и не утехи сластолюбия с богатством влекут меня. Аз ставлю точку в труде своем, передаю его в надежные руки, дабы создать должное число копий, и дорога моя под здешними звездами завершается. Теперь твоя очередь, читатель. Дерзай, и быть может, под иными светилами и небесами мы встретимся вновь».
Глупо, подумал Матфей. Иные миры… это, конечно, хорошо и замечательно, только зачем? Он вот вполне может себе представить, как устроить всё к вящему своему удовольствию и здесь. А «иные миры, иные небеса», глядишь, и обернутся всё тем же — грязными дорогами, убогими деревушками да тупыми их обитателями, не способными думать о чём-либо, кроме как о наполнении собственных желудков да утолении желания собственных чресел. Что там такого, за голубой твердью неба, что так влечёт наделённых силой и жаждой неведомого? Силы Святые не так уж и святы, если разобраться — создавать и оставлять людям такие обманки.
Нет, он, Матфей, сперва достигнет предела пределов здесь. Тайны лежат под ногами, достаточно просто наклониться.

Тайны лежат под ногами, достаточно просто наклониться. А потом, потом, если, конечно, он сочтёт нужным — можно шагнуть и за окоём.
А для этого ему нужны демоны. Много демонов. И он не остановится до тех пор, пока эти чудовища в своих «преисподних» или где они там обитают, не станут трястись при одном лишь его имени.
…Ещё одна ночь. Теперь уже Матфей не боялся, нахально презрев все указания заветной книги. Напротив, он радовался, подобно воину, вернувшемуся с победоносной армией под стены захваченного по первости врагом родного града — и теперь ожидавшего возмездия.
Третий демон. Священное и заветное число всех без исключения сказок. Три подвига предстоит свершить герою, трижды помогут ему встретившиеся по пути люди или звери, троекратно он поразит главного злодея… Никуда не денешься от тройки. Даже ему, даже сейчас.
Готовы руны, Матфей лежал на спине, глядя в небо и пытаясь сосчитать звёзды. Ночь выдалась ясной и безоблачной, чёрный купол со множеством огоньков представал во всей иномировой красоте.
Матфей ждал. Демон не может не прийти, утверждала книга, он не устоит перед эманациями нагой человеческой души, голод пересилит все доводы разума. Демон явится, и он окажется сильнее первых двух. Быть может, сильнее настолько, что сможет ответить Матфею на кое-какие вопросы, вопросы, что советовала задать «О Силах Додревних».
Тихий, лёгкий, почти неразличимый свист, так ветер прохаживается по верхушкам нагих зимней порою рощ. И сразу же — волна холода. Демон не прятался, подобно остальным его собратьям. Нелепая гордыня, уверенность, что уж он-то — могучий и непобедимый! — непременно сожрёт странного наглеца. Что ж, пусть его.
Матфей лежал на спине, крепко зажмурившись, однако безошибочно смог бы сказать, где сейчас явившийся по его душу жадный и голодный гость, подобно тому, как человек видит солнце даже сквозь опущенные веки. Третий демон явился, как и первый, в виде призрака. Телом, видать, или ещё не обзавёлся, или не счёл нужным. Тоже небось крадётся «пятном мрака средь ночных теней», готовясь насладиться ужасом и паникой жертвы, её воплями, может, даже мольбами — само собой, бесполезными.
Внутреннему взору Матфея демон представал сложным нагромождением хаотично набросанных друг на друга рун, светящихся всё тем же слабо-голубоватым холодным светом, что и буркала его вчерашнего врага. Руны медленно двигались, вращались, какие-то черты и росчерки переходили от одних символов к другим, меняя их значения и смысл, но основа оставалась прежней:
Двенадцать. Дюжина тайных знаков. Глубже всего скрыты враждебные демонам, и это понятно — «держи друзей близко, а врагов ещё ближе». Следом — руны, что «ни нашим ни вашим», и, наконец, смотрящие во внешний мир — самые сильные, наиболее благоприятствующие демонам начертания. Всё логично, всё как и должно быть. Четыре руны, где нет замкнутых контуров, одни лишь устремлённые в разные стороны линии, прямые или изломанные, благоприятные демонам, он старательно изобразил, «исказив», как и велела книга; и все известные ему восемь сочетаний рун с кругом, рун, противостоящих демонической природе, он воспроизвёл также.
Он готов. Пусть гость приходит, его найдётся чем встретить.
Не шевелись, не открывай глаз, даже не дыши. Пусть холодные бестелесные пальцы потянутся к твоей душе, пусть даже демон восторжествует — на краткий миг, пока твоя собственная воля не начнёт ломать ему кости, выкручивая запястья.
«Ты ждал меня, а я ждала тебя, — негромко сказал чужой голос. Мягкий, вкрадчивый, женский. — Я ждала тебя, победитель».
Что это?! Какая-то новая уловка? Быть может, быть может, в конце концов, сегодняшнему демону положено превосходить силой и первого, и второго…
«Нам нет нужды сражаться.

Я читаю в твоём сердце так же легко, как ты — в возлюбленных твоих книгах. Мы можем дать друг другу нам недостающее. Зачем же нам сражаться, победитель? Я не настолько глупа, хотя моих сородичей вообще отличает недостаток того, что вы, люди, именуете «умом»».
Демоны хитры. Да, ему повезло — этот — или «эта»? — пожалуй, способны ему ответить. Не поддавайся, Матфей, лежи и молчи. Пусть голодная тварь начнёт атаку, пусть ослабит защиту, пусть его — или её? — желание жрать пересилит всё остальное. Тогда — не раньше! — он ответит. И, разумеется, не словами.
«Отчего ты молчишь, победитель? Ты боишься меня? Боишься даже взглянуть? — голос становится томным, зовущим, бархатным. — Ты грезил о прельстительных ведьмах, беглый монах, ты мечтал коснуться их кожи, нагой, гладкой и тёплой. У тебя дрожали пальцы и выступал пот, стоило тебе отпустить собственное нутро на волю. Взгляни ж на меня, я куда лучше их. Посмотри и убедись сам, ведь победителю демонов нечего страшиться».
Ещё одна ловушка, подумал Матфей, судорожно стискивая зубы. Проклятая тварь сильна. И, следовательно, ещё сильнее те, кто её сюда посылает. Или им не препятствует.
Ведь демоны почему-то не вырываются за пределы Беймарнской пущи. Остаются здесь, в мёртвом лесу, довольствуясь случайными жертвами; разумеется, так жить они не могут. У них свой мир — или миры, свои угодья, где они охотятся и жируют.
С позволения тех, кто на деле правит всей великой множественностью миров.
…Отвлечённые мысли помогли. Вкрадчивый и мягкий голос звучал по-прежнему, но Матфей не вслушивался в слова.
Рано или поздно твари надоест говорить. Голод погонит её вперёд, и тогда он…
«Открой же глаза, — продолжала стараться демоница — или, во всяком случае, существо с женским голосом. — Открой и взгляни, тебе понравится. Знаешь, как блестит моя кожа в звёздном свете?..»
«…Откуда же вы берётесь? — вновь заставил размышлять себя бывший монах. Что за бездна порождает вас, вечно голодных тварей и рассылает по несчастным мирам? Мирам, которых множество, и где, быть может, и нет таких вот «запретных мест», где вам только и можно резвиться? Что, если там вы — хозяева и властелины, выбирающие трепещущую дичь из стада, ожидающего расправы?»
Стада разумных и наделённых речью, но не имеющих такого оружия, как у него, Матфея…
Он не сразу осознал, что сладкие речи прекратились. Царила тишина, испуганно замер ветер, и в наступившем молчании отчётливо слышался лишь один звук: шорох бесчисленных муравьиных лапок.
Чёрные слепые муравьи ответили на приказ хозяина, раскусившего нехитрую уловку Матфея.
Он вскочил, вскинув обе руки с послушно воспламенившимися рунами, — а ведь ничего подобного «О Силах Додревних» не описывала! — но муравьиные полчища были уже совсем рядом.
Демон захохотал, совершенно иным голосом, низким, хриплым, абсолютно мужским. Он по-прежнему скрывался в тенях, прикидываясь пятном мрака, но Матфею казалось — фигура ночного гостя словно пылает голубым огнём. Слагавшие создание руны алкали и не желали прятаться.
…Как же ему повезло, что он почти перестал ощущать укусы чёрных муравьёв и сделался — тоже почти — нечувствительным к их яду.
С рук Матфея сорвались две клубящиеся огненные струи. Руки вспыхнули, он заорал от боли — настоящей, не то что эти жалкие укусы. Муравьи карабкались по его ногам, покрывая их сплошь, но бывший монах видел сейчас только лишь своего врага.
Засветившиеся руны на земле прянули в разные стороны, словно перепуганные птицы.

Руки вспыхнули, он заорал от боли — настоящей, не то что эти жалкие укусы. Муравьи карабкались по его ногам, покрывая их сплошь, но бывший монах видел сейчас только лишь своего врага.
Засветившиеся руны на земле прянули в разные стороны, словно перепуганные птицы. Одна пламенная струя из руки пронеслась мимо них, ничего не задев; вторая, однако, угодила прямо в крутящийся символ, больше всего напоминавший щит, словно утыканный торчащими во все стороны многочисленными стрелами.
Направленные в бесконечность прямые — один из демонических знаков.
Голубая руна вспыхнула, закувыркалась и врезалась в землю. Взвились языки бледного пламени, огонь затанцевал, стремительно растекаясь по земле. Матфей и глазом моргнуть не успел, а они с пришлецом оказались в сплошном кольце, прямо посреди бушующего пожара.
— Ма-ма… — вырвалось у охотника за демонами.
Кажется, противник Матфея не ожидал этого тоже. Трудно сказать, «отвернулся» ли он (потому что не имел ни видимого лица, ни глаз), отвлёкся ли — но второй и последний выдох угасающих на ладонях бывшего монаха рун пришёлся прямо в сплетение, в средоточие демонических символов, обращая их в горящий прах.
Стена голубого пламени взметнулась выше древесных верхушек, а там, где только что обретался демон, вновь осталось лежать человеческое тело, на сей раз — женское.
Кожа её и впрямь блестела, словно серебряная. Пляшущие языки огня отражались в ней, точно в зеркале.
Нагой череп покрывала сложная татуировка, среди которой — не удивился Матфей — сплетались два тёмно-синих дракона, выдыхающих ярко-алый огонь.
У того юноши драконы ничего не выдыхали…
Вот и всё, подумал он, судорожно утирая пот, заливавший глаза. Огонь, а мне через него не перебраться. Вот и всё, Матфей Исидорти…
Стены пламени стремительно смыкались. Жар опалял лицо и руки, где ещё дымились, остывая, начертания заветных рун. Деваться некуда и некуда бежать. Впрочем, мучиться ему недолго.
Кажется, он заверещал, словно мелкая крыса, преследуемая котом.
И только потом, краем глаза, увидел поток чёрных муравьёв, деловито покидавших его ноги и утягивавшихся в какую-то малоприметную дыру под корнями старого вывороченного дерева.
«Впредь, предупрежу тебя, читатель, что оные муравьи есть слуги демонов, а ходы под муравьиными кучами идут куда глубже, чем может показаться на первый взгляд»…
Матфей прыгнул. Обеими ногами вперёд, прямо в черноту дыры. Она была небольшой — протиснулся бы разве что гибкий мальчишка — но ужас придал силы, земля провалилась и Матфей полетел в чёрную пустоту, успев подумать лишь одно:
«Спасён!»
* * *
Дышать. Пить и дышать, ах, просто дышать, ничего более. И нет этого жуткого жара, не дымит и не тлеет одежда, вот только руки… ой, ой, да, руки.
Тьма приняла Матфея ласково, даже слишком. Он обрушился вниз, дико заорав от ужаса, однако, не пролетев и полудюжины саженей, врезался в отвесный песчаный склон, покатившись по нему ещё глубже. Наверху бушевали сомкнувшиеся огненные волны, но добыча ускользнула от них.
— Ты убил меня, — негромко сказал женский голос, печально, но без гнева или даже злобы.
Матфей приподнял гудевшую после падения голову — в полудюжине шагов от него колыхался призрак.
Девушка, нагая, безволосый череп покрыт татуировкой — той самой, что украшала оставшийся сверху и пожранный пламенем труп. Драконы словно извиваются, скалят пасти и норовят выдохнуть бесплотное холодное пламя.

— Ты убил меня — за что, почему?
Матфей приподнялся, сжав саднящие от ожогов кулаки. Как это «почему»?! Потому что он хотел жить!
— Или я, или ты, — хрипло выдавил он. — Или человек, или демон. Ты ведь сожрала б меня, верно? Какой у меня выбор?
— Ты не знаешь, что я собиралась с тобою сделать, — укорил его призрак.
— Отлично знаю! То же, что двое твоих предшественников!
— Я не собиралась тебя поедать, — печально сообщило привидение. — Хотя мой род так сотворён Новыми Богами, что мы не имеем иного выхода. Как не имеют его, скажем, волки или лисы. Чтобы жить, мы должны убивать.
— А ваши жертвы должны, надо полагать, покорно принимать выпавшую им судьбу?!
— Наша судьба отныне одинакова, — ушёл от ответа призрак. — Я истаю в этом подземелье, ибо привидения тоже не бессмертны, а ты умрёшь здесь от голода и жажды. Чёрные муравьи здесь не водятся, они уходят обратно на поверхность.
В пустых и ненужных словесах крылась ловушка. Колыхавшийся призрак медленно, пядь за пядью, приближался к Матфею, наплывая осторожно, так, чтобы человек ничего не заподозрил.
— Что за Новые Боги? — сообразив, что происходит, Матфей отодвинулся. Призраку сейчас важно говорить, отвлекать его, так что пусть себе болтает, глядишь, и не всё окажется враньём…
— Как может достигший столь больших высот победитель не знать о них? — делано удивилось привидение. — Они есть истинные властелины всего множества миров, братья, хотя иные уверяют, что названые. Хедин имя одного и Ракот другого, и имена сии — не тайные, ибо не дают власти над ними. Давным-давно, во времена столь дальние, что помнит об этом один лишь мой род, Ракот, бывший тогда Властелином Тьмы, создал нас. Сотворил, дабы мы сражались под его знамёнами с тогдашними хозяевами всего сущего, с тогдашними богами. Он, Ракот, наделил нас силами и неукротимой жаждой битвы. Жить, не сражаясь, для нас невозможно. Но и цена оказалась высока. Ибо в пищу нам годятся лишь те, кто… такие, как ты, одним словом.
Ракот и брат его Хедин в конце концов одержали победу. Но о нас они… забыли. Сотворивший нас Ракот с презрением отвернулся от дела рук своих. Он хотел быть «хорошим». Нас, ненасытных, он теперь презирал, облачившись в белые одежды. Что нам оставалось делать? Мы жили, как умели. Убивали, ибо хотели есть. Порой убивали нас, когда находился кто-то, подобный тебе, сильный, ловкий и умелый… — Голос призрака сорвался, задрожал, уплывая, а сам он едва заметно качнулся, оставив позади ещё пядь. — Мы обречены служить ужасом и проклятьем миров. Наш творец и его брат сим вполне довольны, ведь они всегда могут вмешаться и уничтожить нас, не полностью и не до конца, но «защитив» и «оборонив» от нас простых смертных. Весьма разумно, ты не находишь, победитель?
Матфей вновь отодвинулся. Аккуратно, стараясь не дергаться.
— А что это за тело осталось там, наверху?
— Тело несчастной, кою я вынуждена была использовать как вместилище при особых обстоятельствах, — охотно отозвалось привидение. — Всё по вине Богов Ракота и Хедина, ибо их волею я такова, какая есть и не властна что-то изменить.
— Но отчего же?
— Отчего не властна? Не ведаю. Но иной пищи тело моё, сколь угодно бесплотное, не приемлет. Хотя мне сие и причиняет великие мучения…
Матфей внимал, не пропуская ни единого слова. Не пропускал он и движения, и потому успел, когда призрак, решив, что глупый человечишка заслушался вконец и более ни на что не обратит внимания, сорвался с места.

Не пропускал он и движения, и потому успел, когда призрак, решив, что глупый человечишка заслушался вконец и более ни на что не обратит внимания, сорвался с места.
Матфей не чертил рун, он не мог защититься ничем, кроме лишь голых рук — однако на ладонях остались багровые следы совсем недавно полыхавших там символов. Руки Матфея погрузились в холодное, ледяное облако — тело призрака, — и линии рун отозвались резко вспыхнувшей болью. У призрака вырвался вопль, не вопль даже, а высокий, режущий уши визг, очертания человеческого тела стремительно таяли, свиваясь в волны голубоватого тумана, втягивавшиеся прямо в песок, точно сквозь воронку.
Матфей ощутил толчок в спину, неведомая сила потащила его вперёд, туда, где исчезал воющий призрак.
Не за что ухватиться, негде удержаться — воронка стремительно втягивала его и, когда мир, погаснув, вспыхнул вновь, он увидел себя уже не в пещере, а под самым обыкновенным звёздным небом, знакомым с детства. Позади осталась груда камней, развалины додревнего храма — и тоже знакомые.
Те самые руины проклятого Силами Святыми капища. А вот и шпили приснопамятного Бервино, чернеют совсем рядом.
Вот так так. Куда, спрашивается, шёл?..
Так или иначе отсюда надо было уносить ноги.
Но…
Что за холод пробирается следом? Отчего из груды камней сочатся ледяные струйки, отчего сами развалины во тьме ощутимо вздрагивают, так, что чувствует даже он, Матфей?
Догадаться было нетрудно. От третьего своего демона он сбежал. Но теперь Матфея преследовал четвёртый. Настолько сильный, что сумел преодолеть даже неведомые чары, удерживавшие это отродье в пределах Беймарнской пущи.
Четвёртый демон.
Берегись, Матфей Исидорти!
ГЛАВА VIII
Клара, Ирма, Гелерра, Матфей
Клара Хюммель в упор смотрела на вампира. А вампир — также в упор — глядел на Клару.
Он был красив, с неудовольствием отметила она. Высок и строен, но не худ, и, даже на вид — очень, очень силён. Тонкие нос и губы, высокие гладкие скулы, бледная, почти снежно-белая кожа. Чёрный плащ обтрепался, кое-где прорван, измазан.
Только что они вдвоём прикончили последнего из неупокоенных. Прикончили — и стояли, уронив руки, глядя друг на друга, словно ожидая, кто первым вскинет оружие, чтобы тотчас же ответить.
Вон он, клятый вомпер. Отвратительный убийца, оставивший по себе долгую память в Поколе и вокруг него. Подъявший мёртвых, разбудивший их, натравивший на живых, заставивший её, Клару, забыв о муже и детях, броситься сюда, в селение, ставшее родным, спасать его ни о чём не подозревающих обитателей — а теперь пришедший на помощь.
Она здесь, глаза в глаза с вампиром. Красив, мерзавец… А Сфайрат гонится сейчас за Гентом Гойлзом, местным чародеем, оставившим Кларе свой подарок — приснопамятный кристалл — да взамен ухитрившимся взыскать самую жуткую плату.
Забрать детей.
И она, Клара, выносившая, в муках родившая их — вернулась обратно, в Поколь, потому что «драконы стоят за себя сами». Потому что у людей нет — думала она — иного защитника, кроме неё.
Сфайрату нет смысла всё это объяснять. Он дракон, и кровь для него — превыше всего.
— Благодарю тебя, досточтимая чародейка, что позволила мне сражаться рядом с тобой, — мелодичным, льющимся голосом проговорил вампир на языке, принятом среди обитателей Поколя, Беллеоры, Хеммерсита и прочих здешних мест. — Это высокая честь. Поверь мне, вампиру, нечасто произносящему подобные слова. Смертоносность твоих заклятий может превзойти разве что твоя же красота, о многомудрая волшебница.

Смертоносность твоих заклятий может превзойти разве что твоя же красота, о многомудрая волшебница.
Клара судорожно сглотнула, чувствуя, что краснеет самым позорным, самым что ни на есть девчоночьим образом. Она! Боевой Маг Долины! Дравшаяся с… с…
Вампир слегка поклонился.
— Селение сиё избавлено от опасности. Мёртвых не осталось ни на улицах, ни под землёй. И потому, милостивая государыня, я бы осмелился посоветовать вам оставить — хоть ненадолго — сие место, ибо обитатели его, оправившись от растерянности, едва ли окажут нам с вами достойные победителей почести. Скорее попытаются поднять на вилы и сжечь или — в моём случае — проткнуть колами, числом поболее, — вампир изящно повёл тонкой кистью. — Уже сейчас добрые поселяне, избыв страх, обратят своё, гм, не слишком благосклонное внимание на нас.
— Я жила здесь много лет, — хрипло отозвалась Клара. — Я здесь знаю каждую дворняжку и каждого котёнка. Мне никто ничего не…
— Вомпер! Вомпер! Как есть, самый вомперистый вомпер! — раздался вдруг вопль.
Гном Свамме, с топором в руках, застыл, вытаращив глаза и тыча пальцем в замерших Клару с вампиром.
— Вомпер! И чародейка! Именем Клары Хюммель прикрывшаяся!
— Свамме! — Клара стряхнула оцепенение. — Что ты орёшь?! Всё в порядке, всё кончено, мертвяков мы побили…
— Волхованка! Волшедейка! Чаровница! — Гном затряс взнесённой над головою секирой. — Скрывалась! Таилась! Пряталась!
— Заткнись! — рявкнула в ответ и Клара. — Не твоё дело, как я жила! Да и что ты за чепуху мелешь, от кого я «таилась»? Сколько врачевала, скольким разродиться помогла?! От меня Поколю одна прибыль, сколько покупателей игрушек моих у тебя в трактире останавливалось, полновесной монетой платило!
Из-за углов, из приоткрывающихся дверей и ворот, сперва осторожно и робко, а потом всё увереннее и бойчее стали выглядывать обитатели Поколя. Им повезло — неупокоенные почти сразу сцепились с Кларой и «вомпером», большинство осталось цело и невредимо, но не все, и над погибшими уже взвыла родня.
Однако Свамме не испугался и не попятился. Поигрывая топором, гном шагнул вперёд, а вокруг него как-то подозрительно быстро стала собираться толпа.
— Мы порядок уважаем, — громогласно объявил Свамме, явно приободрившись. — А порядок таков, что чародейников неведомых нам тут не нать. Пока ты, госпожа хорошая, игрушки мастерила да лекарничала, мы, опчество, значить, терпели. А как до огнешаров да мертвяков дошло, тут уж, как говорится, извини-подвинься. На такие дела Гильдия есть. А кто от Гильдии да короля скрывается, от того жди беды. Вот мы и дождались. Так я говорю, нет?! — Он окинул взглядом сбившихся в кучу вокруг него людей, и ему ответили пусть и не очень дружным, но одобрительным гудом.
Клара ощутила вдруг болезненный укол пониже уха — что-то не то творилось у неё в доме, и на ум сразу же пришёл кристалл Гента Гойлза.
— Мертвяки с-под земли полезли! — возопил Свамме. — Сроду такого тут не случалось, а поселилась тут чародейка тайная, так эвон, пожалуйста — напасть заказывали? И вомпер тоже объявился. Рыбак рыбака, как говорится, видит издалека. Мы-то тебе, волшебница, верили, как себе. А ты… — Он только рукой махнул.
— Какая ещё «тайная чародейка», ты о чём? — даже растерялась Клара. — Да разве ж я чего плохого…
— Корова у меня сдохла, Пеструха! — вдруг взвизгнула приснопамятная молочница Хильда.

— Небось она и уморила, люди добрые! Какая корова была, молока столько давала, что за день не выдоишь, рука устанет! А она и уморила, всегда завидовала, что кузнец Ваккула на неё, мымру сушёную, и смотреть не стал, со мной любился!
У Клары отвалилась челюсть. Какой ещё кузнец Ваккула, мужик, конечно, справный, и впрямь Хильдин полюбовник?! Да Клара в его сторону и не посмотрела ни разу! Для неё никого, кроме Сфайрата, не было и нет!
Краем глаза она заметила исполненный нескрываемой иронии взгляд вампира.
— Волховали, волховали да и доволховались! — поддержал Хильду другой поколец. — Чары небось не так наложили, вот мертвяки-то и полезли! А где чары запретные, там и вомперы кровожадные, то всякий знает!
Что-то не то творилось в Поколе. Неужели не хватило всей её защиты и всученый Гойзлом кристалл решил, что пришло время показать норов? Или это просто потому, что его хозяина не стало, чары пошли вразнос? Такое случалось, редко, но случалось…
— И кровососа небось сама и приманила! — выкрикнул кто-то из толпы.
— Любовь толпы проходит быстро, — иронически заметил вампир, скрещивая руки на груди.
Наверное, впервые в жизни боевой маг Долины Клара Хюммель по-настоящему не знала, что делать. Против неё стояли не мертвяки, не зомби, не ночные чудовища, не вампиры и не спятившие волшебники.
Стояли люди, те самые, кого она всегда защищала. В разных мирах, под разными солнцами, от разных напастей, но всегда — защищала, а не изничтожала.
Рубиновая шпага в бессильно повисшей руке.
Неподвижность волшебницы и её неожиданного союзника словно придала толпе смелости. Свамме-гном сделал первый шаг, за ним — Хильда-молочница, поднимая внушительный дрын.
— Стойте, подождите! — с отчаянием выкрикнула Клара. Голос её ломался. — Чего вы хотите? Чтобы я ушла? Я уйду! Прямо сейчас!
Мой дом, подумала она. Моя мастерская. Подарки Сфайрата, детские поделки, подаренные маме от всей необъятной детской души. Любимое платье. Портреты родителей, их памятные амулеты.
— На твоём месте я бы поторопился, волшебница. — Тонкие губы вампира скривились в неприятной, какой-то неживой усмешке. — Или тебе придётся сжечь тех самых селян, кого ты защищала с такой страстью.
— Я уйду! — вновь выкрикнула Клара, не удостаивая вампира ответом. — Но мой дом вы не тронете! А кто дерзнёт — когда вернусь, оторву всё, что смогу, начиная с головы! Понятно?!
Рубиновая шпага ожила, прочертив перед Кларой огненный росчерк.
— Теперь-то она говорит, тварь! — завопили в толпе. Клара сделала движение, словно собираясь ринуться прямо на поднявшееся дреколье, и толпа невольно попятилась.
Клара вбежала в дом, захлопнув за собою дверь и задвинув тяжёлый засов. Многолюдство он не задержит, но… так спокойнее.
Зашипев, метнулся в ноги Шоня. Шерсть встала дыбом, глаза горят, клыки оскалены, когти выпущены — страж-кот сжался клубком, готовясь броситься на скромно остановившегося возле порога вампира.
— Я ему не нравлюсь, — иронично заметил тот. — И я его вполне понимаю. Кстати, досточтимая волшебница, на твоём месте я бы поскорее собрал вещи и убрался отсюда. Как можно дальше, если, конечно, ты не собираешься поступить со здешними поселянами так же, как совсем недавно поступила с неупокоенными.
Клара не удостоила вампира ответом. Шоня жался к её ноге, по-прежнему шипя и показывая незваному гостю клыки.
— Между прочим — Ан-Авагар.

К услугам досточтимой чародейки, — вампир элегантно поклонился.
— Клара. Клара Хюммель, — машинально отозвалась волшебница, хватая с полки и отправляя в кучку на столе очередную магическую вещицу, каковую «ну никак не оставишь».
Что он такое болтает, этот кровосос? Что она может сжечь огнешарами своих соседей, того же Свамме, только потому, что они сбиты с толку, растеряны, испуганы и увидели в ней, Кларе, то, чего никак не ожидали увидеть? Мастерившая живые куклы умелица оказалась могущественной чародейкой, именно в том смысле, как о них говорили сказки, «огнём всё вокруг жгущей»?
— Я поговорю с ними… Ан-Авагар. Но ты…
— Я? А что я? — поспешно перебил вампир. — Я отдамся на суд великого Хедина, милостивого и справедливого, владыки сущего и не-сущего, повергну к стопам его моё раскаяние, поведаю о коварных происках подлых врагов его, и он, в несказанной милости своей, дарует мне, недостойному слуге своему…
— Постой! — перебила вампира Клара. В конце концов, он дрался с неупокоенными по-настоящему, — ты сказал — «Хедин»?
— О, да! Великий Хедин, могущественнейший из могущественных. Владыка владык. Вместе с названым братом своим Ракотом правят они всем множеством обитаемых миров…
Хедин. Опять это имя. И его же выкрикнул Гент Гойлз. Какая тут связь? Ведь имена Хедина и Ракота — это всего лишь прозвания аватар Спасителя… или она не права?
— Ты можешь рассказать мне о нём? О… о великом Хедине, могущественнейшем из могущественных?
— Разумеется, госпожа, разумеется!
* * *
Ан-Авагар разливался. Никогда не жалей красивых слов, когда не знаешь, от кого сильным мира сего доведётся услыхать о тебе — раз уж придётся возвращаться к Хедину. А чародейка эта, конечно же, играет с ним, проверяет — о Познавшем Тьму она не может не знать, а раз не может не знать, значит, вопрос её — простейшая проверка его, Ан-Авагара. Что ж, проверяй, проверяй, он не поскупится на сладкие верноподданнические речи.
Тем более что сейчас он и впрямь почти что любил Нового Бога. Великий Хедин представал тем, кто сможет избавить его, Ан-Авагара, от удавки Наблюдающих, а ради этого можно и не такое сказать.
Но вампир и не лгал сейчас, сам веря собственным словесам. Когда придётся держать ответ перед великим Хедином, врать бессмысленно.
Слушая вампира, чародейка меж тем металась по комнате, беспорядочно швыряя на стол амулеты, талисманы и прочие магические вещицы. От явственной силы иных Ан-Авагару хотелось порою совсем не по-вампирски присвистнуть, уподобившись презренному мясу.
— Отсюда надо уходить, почтенная госпожа Клара, — прервался он. — Как можно быстрее и как можно дальше. Под… иное солнце. Под иные звёзды.
Волшебница остро взглянула на вампира.
— Иное солнце? Иные звёзды? Что ты знаешь об этом, вампир, говорящий на языке этого несчастного мира?
— Куда больше, чем могло бы показаться обитателю упомянутого тобой мира, — Ан-Авагар счёл нужным поклониться. — Но я бы поторопился на твоём месте, госпожа Клара Хюммель, ибо добрые обыватели, если меня не подводит мой слух, всерьёз собираются обложить твой дом хворостом. Советую…
— Молчи! — яростно зашипела чародейка, резко оборачиваясь. Пылающий взгляд упёрся Ан-Авагару прямо в глаза и почти что отшвырнул его к стенке. — Знаю твои делишки! Знаю, скольких ты досуха высосал! Ребёнка не пожалел! Молчи, вампир, иль возомнил, что я с тобой не справлюсь?! Не единого довелось прикончить из вашего племени; так что не доводи до…
— Покорнейше прошу госпожу простить меня.

— Ан-Авагар смиренно склонил голову. — Я лишь указываю на прискорбный факт. Добрые жители Поколя явно не приняли вас всерьёз — или, пожалуй, слишком уж сильно приняли. Гляньте сами, досточтимая — готовы ли вы перебить их всех, или, по крайней мере, значительную часть?
Клара обожгла вампира злым, по-настоящему злым взглядом.
— Никто никого не станет убивать. Я уйду отсюда, и всё. Мне и так нельзя тут рассиживаться.
— Ты отправляешься за похитителем твоих детей, не так ли? — самым невинным тоном осведомился Ан-Авагар. — Я могу оказаться полезен. Встать на след…
Волшебница резко остановилась, и вампир позволил себе чуть заметную улыбку.
— Я знаю, всё знаю, досточтимая. Твой уважаемый супруг — дракон, как и ваши дети. Они похищены. Силы мои невелики, но, быть может, иные из моих скромных умений могут оказаться небесполезны… Надо лишь выбраться из этого мира. Не сомневаюсь, ты способна на это, досточтимая.
— Помочь встать на след? — Клара смотрела в упор, прищурившись, и вампир ощутил нечто вроде беспокойства — врать ей, как и самому Великому Хедину, не следовало. Отнюдь не следовало.
— Да, госпожа, — он не лгал сейчас и не притворялся. Ну, или почти не притворялся. В этом умении явить искренность, наверное, и состояла главная сила их племени, а не в силе, магии или, скажем, в способности летать. — Надо лишь выбраться отсюда. В пределах сего мира твоих детей нет.
— Это я и так знаю, — буркнула Клара, но по глазам её вампир понял, что дело сделано. — Хорошо. Уйдём вместе. Вот только дом…
— Я бы не оставлял тут ничего ценного, — вновь встрял вампир. — Добрые обыватели, боюсь, не успокоятся, пока не спалят его дотла. Надо же им выместить хоть на чём-то свои страх и ужас…
Шоня яростно мяукнул.
— Пусть только попробуют, хозяйка! Оставь меня тут, я пригляжу! Ни один не подступится! А если попытаются, я им… ух! Мррр-мяу!!! — само собой, слышала его только чародейка.
— Ты что, ты что! — замахала руками Клара. — Чтобы я тебя тут бросила?! На верную гибель?! Да пусть сто домов сгорит, чем…
— Я — страж-кот или кто?! — Глазищи у Шони так и сверкали. — Я при доме или как?! Нечисть мелкую не подпускал, а уж с людьми и подавно справлюсь!
Клара не выдержала, почти упала на колени, обнимая пушистого защитника.
— Шшш! Что за нешшшности! — сердито прошипел кот, вырываясь. — Торопись, хозяйка! Верни всех! Верни! А я уж никого к дому не подпущу, будь уверена! Станешь силой с собой забирать — сбегу, так и знай!
— Даже если мне будет нужна твоя помощь, Шоня? Даже если мне будет без тебя не обойтись, доблестный мой страж-кот, храбрейший из храбрых?
— Шшш! На жалость не дави, хозяйка! — Шоня вывернулся и стрелой метнулся прочь.
— На редкость красивый кот, — заметил не понявший ни слова Ан-Авагар.
Клара не ответила. Медленно выпрямилась, кулаки сжаты.
— Идём, вомпер.
* * *
Кажется, она не напяливала на себя столько магических предметов — колец, браслетов, амулетов и талисманов — даже в тот приснопамятный случай, когда покидала Долину, отправляясь на поиски Кэра Лаэды. Что не смогла унести — упрятала в подвальную яму, завалила камнем и запечатала всеми ведомыми ей отпорными заклятиями.
Туда же отправился и кристалл Гента Гойлза.

Что не смогла унести — упрятала в подвальную яму, завалила камнем и запечатала всеми ведомыми ей отпорными заклятиями.
Туда же отправился и кристалл Гента Гойлза.
Вомпер деликатно оставался всё время наверху.
Шоня так и скрылся. Как ни звала, как ни кликала — не вышел. Мол, останусь, и всё тут. И что делать с этим хвостатым паршивцем?!
Клара распахнула дверь.
Знакомое до боли крыльцо, каждый сучок, каждая трещинка.
И люди. Молча застывшие в полутора десятках шагов.
— Слушайте все! — выкрикнула Клара, для внушительности вскидывая рубиновую шпагу. — Не хотите, чтобы я здесь жила — не стану. Ухожу на время, ещё вернусь, добро забрать. Но коль дом мой тронете, коль лапы свои протянете — так и знайте, не стоять тогда Поколю, и никто его уже не защитит!
Огнешар с шипением ударил в дорожную глину, полетели рдеющие брызги. Толпа охнула и попятилась.
— Понял меня, Свамме-гном?! — вновь возвысила голос чародейка. — Ты тут заводила, ты заправила, с тебя и спрошу, когда вернусь, коль в чём непорядок узрю. Иль не уверен, что я тебя на лопату посажу да в твоей же печи зажарю?!
Судя по выражению гнома, в последнем он ничуточки не сомневался.
— Идём, вампир, — бросила через плечо Клара. — И помни: если обманул насчёт следа — сидеть тебе на одной лопате с этим гномом! Можешь быть уверен.
Ни о чём другом она думать себе не разрешала.
Сфайрат… он не поймет. С драконами и просто, и сложно — просто потому, что знаешь, свои для него всегда главнее всех. Для дракона броситься спасать каких-то людей, кому грозят неупокоенные, оставив собственное потомство на произвол судьбы, в руках неведомого похитителя — худшей «измены крови» не придумаешь.
Даже небольшая задержка, крюк — измена.
Потому что это значит — она, Клара, поставила других выше своей семьи.
Драконы жертвовали собой ради Эвиала. Но то была их великая задача, достойная гордого племени, исполнение давней клятвы.
А здесь — никаких клятв, просто семья.
Как он посмотрит на неё, Клару, как взглянет?..
Ну, ничего. Она объяснит. Конечно же, она объяснит, опираясь на его же рассказы.
И всё будет хорошо.
Не может не быть.
* * *
Как оно всё так вышло, Ирма не поняла. Совсем. Только жутко взвыл Серко, да стала проваливаться земля под ногами. Именно земля и именно под ногами, а небо словно бы закрывалось, точно занавеску задёргивали.
Зелёное пламя. Это она помнила тоже. Зелёный кокон, спеленавший её с Серком, словно бабочку, и потащивший вниз, в неведомую бездну.
Она не лишилась чувств, только стало очень-очень жарко. И жар шёл изнутри, и всё казалось — вот сейчас что-то случится, и она, могучая волшебница, распрямится, разогнётся, да ка-ак запустит огнешаром в лоб тому гаду, который…
— Ирма?
Аэсоннэ. Подруга наклонилась над ней, лицо перемазано сажей и копотью, волосы спутаны.
— Вставай, вставай. — Сонэ тянула её за руку, бесцеремонно, так, что рыкнул даже Серко.
— Г-где мы?
— Хотел бы я знать, — отозвался голос Чаргоса. Старший, он изо всех сил старался выглядеть сейчас и спокойно, и уверенно. Получалось, правда, плохо. На руках у него устроилась Зося, спрятав мордашку на плече брата. Эртан загнанным зверем метался туда-сюда; а вокруг них царил лишь серый туман.

Эртан загнанным зверем метался туда-сюда; а вокруг них царил лишь серый туман.
Под ладонями Ирмы оказалась мягкая, шелковистая трава, длинная, словно девичья коса. Вот только цвет подкачал — серое всё, словно пеплом присыпано.
— Не выходит? — окликнул брата Чаргос.
— Не-а, — выдохнул Эртан, плюхаясь на пятую точку прямо там, где стоял. — Закрыли всё, гады, позапирали…
— Ещё бы не позапирали. — Аэсоннэ наконец отпустила Ирму. — Зачем-то они ведь нас сюда притащили!
— В жертву принесут, — буркнул Эртан. — Тебя. За несносный язык.
Брат и сестра явно никак не могли закончить какой-то старый спор.
Аэсоннэ, против обыкновения, огрызаться не стала. Тоже села, подтянув колени к подбородку и обхватив их руками.
— Жрать не дают, — сообщил Эртан после краткого молчания. — Аж в животе бурчит.
— Ага, мамины сырники как вспомню, так умереть готова вот прямо сейчас…
— Тихо вы, оба! — прикрикнул Чаргос. — Что с этим магом, нас сюда затащившим, стряслось — никто не разглядел?
— Мама ж вроде его рубанула? — заявила было Аэсоннэ, но не слишком уверенно.
— Рубанула, — подтвердил Эртан. — Рубанула, и он в провал сверзился. А что потом… не видел.
— Я видела! — вдруг пропищала Зося. — Я!
— Ты, комаришка? — удивилась Сонэ.
— Я! И не комаришка вовсе!
— Ладно вам! — оборвал Чаргос. — Что видела-то, Зось?
— Падал он, порубленный такой, ой, страшный, — затараторила та, — падал, значит, и потом земля ка-ак раскрылась, вы все орали, а я нет, потому что я храбрая, вот!
— Дело говори! — зашипела Сонэ. — Храбрая она тут, понимаешь!
— Храбрая, храбрая, ду-ду-ду, бе-бе-бе, а ты трусиха, трусиха, да, визжала сперва, а потом и вовсе!..
Что было «вовсе», Ирма так и не узнала.
— Тихо! — прикрикнул Чаргос. — Значит, зарубила мама его?
— Зарубила! — пискнула Зося без малейшего смущения.
Правильно, чего смущаться им — драконам…
— Зарубить-то зарубила, да заклятие не остановишь, — сумрачно бросила Аэсоннэ. — Я знаю, мама говорила, мол, не всякого чародея если убьёшь, так сразу ж его магия чтобы пропала. Сильный он оказался, тип этот… Вот нас сюда и затянуло.
— Сюда — это куда? — буркнул Эртан.
— А это я у тебя сама спрошу! — немедля вскинулась Сонэ.
— Да тихо вы, неугомонные!.. Ясно, что из мира нашего нас утянуло, у нас ни травы такой, ни тумана…
— Это ещё почему? Если сильный маг, так ещё и не такого наколдовать может.
— Эх ты, а ещё хвасталась! — вновь прицепился к сестре Эртан. — Не чуешь, как потоки идут? Не так совсем, как дома!
Аэсоннэ досадливо закусила губу и нехотя кивнула.
— Утянуло нас, в общем, — вздохнул Чаргос, не спуская с рук младшей Зоей.
У Ирмы в животе всё скрутило словно толстой верёвкой. Так бывало, когда набедокуришь как-нибудь и ждёшь наказания. Или когда в трактире дела не шибко, дядька Свамме не в духе — тогда от него тоже влететь могло, хотя вообще-то гном он был добрый и без дела рук не распускал.

Наверное, потому и было так страшно, что редко случалось…
Так что ж это, значит, угодила она вообще в бездну жуткую, про какую бабка ещё рассказывала? В бездну жуткую, бездонную, безвозвратную, откуда дорога только одна — демонам в пасть, и сама в демона превратишься, других жрать станешь до самого Спасителева возвращения, ну а уж Он потом не помилует, не защитит и не спасёт.
Пошла в ученицы к чародейке, называется…
Связалась с драконами, дурёха…
Ишь, улыбаются, всё им нипочём…
А, может, и вправду нипочём, не зря ж в сказках драконов никакое волшебство не брало…
Стало вдруг стыдно. Что она вдруг злиться-то стала? Вместе ведь в один сачок угодили, вместе и выбираться станем. В конце концов, мы с Серко всем ещё покажем!
А ведь и впрямь жжётся что-то, словно вдыхаешь пыль перечную. Дома такого не было. Может, и впрямь те «потоки», о которых госпожа Клара говорила?
— Солнца тут, во всяком случае, нет, — сообщила тем временам Аэсоннэ, запрокинув голову.
— Как это? — заинтересовался Чаргос.
— Да вот так. Нету, и всё тут.
— А свет откуда?
Сонэ пожала плечами.
— Магия? — спросил Эртан. Спросил жадно, напрочь забыв уже про недавнюю размолвку.
Сестра помотала головой. Сидела, запрокинувшись и плотно зажмурив глаза, глядя вверх. Ирма не могла взять в толк, чего там Сонэ различает такого, что скрыто от остальных её братьев и сестрёнки.
— Межреальность, — уверенно бросил Чаргос. — Мама говорила. И папа…
От этих слов и Зося, и Сонэ, и даже Эртан подозрительно шмыгнули носами и, словно по команде, уставились в землю.
— Эт-то ещё что такое! — рассердился старший. — Мы драконы или кто?
— Или кто, — вдруг вырвалось у Ирмы. — Я-то не дракон. Ни с какой стороны.
Все четверо воззрились на неё, даже малышка Зося, воззрились совершенно одинаково. И — не по-человечески. Словно из-под натянутых на время масок глянули холодные глаза мудрых бестий. Не подружки Айки и не приятеля Эртана. Не людей. Драконов…
— А перекинуться и огнём тут пожечь туман этот вы что, не можете? — Кажется, у неё это получилось чуть ли не с обидой, и драконы переглянулись.
Чаргос, не говоря ни слова, спустил с рук Зоею — та немедля перебралась к Аэсоннэ — встал, повёл плечами. Очертания его дрогнули, расплываясь, в лицо Ирме ударил тёплый ветер.
Каштаново-коричневый дракон расправил крылья, по-лебединому выгибая шею, украшенную высоким костяным гребнем. Прикрывающая горло чешуя вдруг вздулась, вспучилась на мгновение, и из раскрывшейся пасти хлынул поток пламени. Яростного, ярко-оранжевого, ликующего — и пропитанного, пронизанного той самой силой, о которой начала говорить в своих уроках госпожа Клара.
Серый туман принял удар грудью. Взволновался, закружился, погибая и опадая на длинную мягкую траву чёрными хлопьями, словно в нём и вправду что-то могло гореть.
В этой саже тоже крылась сила. Чужая, незнакомая, но не злая. Просто чужая, совсем-совсем. Ничуть не похожая даже на ту, что двигала мертвяков, пытавшихся вырваться с того погоста…
Туман было поддался, растёкся в стороны. Открылся проход, узкая трона меж серых стен, где под ногами всё та же трава, а к конце…
В конце — ничего. Не сходящиеся мглистые занавесы, как можно было б подумать.

Не сходящиеся мглистые занавесы, как можно было б подумать. Ничего, совсем ничего — там кончалась серая трава, кончался воздух, кончался свет.
Кончался этот крошечный мир, и начиналось нечто совсем, совсем иное.
Что это такое — Ирма понять не могла, не умела. Может, госпожа Клара бы и объяснила, да и то вряд ли. Те… то… торети… чески. Само слово-то не выговорить, а уж понять, что значит!
— Видела? — хмуро бросила Айка. — Нет отсюда пути. Ни тебе, ни нам.
Ни тебе, ни нам. Они всё-таки не вместе. Они всё-таки разные, совсем-совсем.
— И что же? — Только не плакать, не плакать, только не реветь! Ты от вомпера отбилась, ты мертвяков рвала-кромсала (ну, вообще-то Серко рвал и кромсал, но ничего), а тут разревёшься?
Ага, вдруг призналась себе Ирма. Разревусь. Тогда было страшно, но по-простому. Есть вомпер, от него бежать надо или там прятаться. Есть мертвяки, их надо волком своим. Всё обычно, как у людей — есть злые и добрые, добрых держись, от злых беги. А тут…
А тут — ничто. Пустота. Даже не мрак, не тьма, а серый туман, в котором тонет всё. Где ни еды, ни воды. Драконам-то ничего, они небось целый год не есть и не нить могут, а ей, Ирме?
— Засада, — пробурчал Эртан. — Никуда не денешься. Крепче любых замков.
— Значит, надо ждать охотника. — Успевший перекинуться обратно Чаргос хищно прищурился.
— А уж когда дождёмся… — невнятно посулила Айка. Невнятно — потому что Зося, взяв сестру за уши, самым старательным образом пыталась укусить её за нос.
— Беллеорским магам такое не под силу, — важным тоном сообщил Чаргос.
— И? — отпихиваясь от развеселившейся Зоськи, осведомилась Айка.
— Значит, украл нас кто-то другой.
— Очень ценное наблюдение! — фыркнула сестра.
— А кто ж тогда? — спросил Эртан.
Ирма промолчала. Какая разница, кто нас сюда засунул? Господин Гойлз, его соратники, высокоучёные маги Гильдии, о которых она слышала столько сказок, ещё кто-то, может, друзья того вомпера — хотя случаются ли у вомперов друзья, у этаких-то кровососов? — какая разница? Это не подвал дядьки Свамме, где крышка захлопнулась, а в углу кто-то страшенно так шебуршится.
Что ж теперь? Только ждать. Ох, ничего, ничегошеньки хуже-то нету…
* * *
Ан-Авагар ликовал. Нет, на самом деле. Испытывал чистое и незамутнённое счастье, чего истинным и высшим вампирам вообще-то не полагается, ибо смущает разум и не позволяет относиться ко всему прочему так, как это прочее заслуживает — то есть с холодным презрением.
Волшебница Клара Хюммель сделала это. Вывела его из проклятого мира, сняла с крючка Наблюдающих. Разумеется, совершенно об этом не догадываясь. Она ушла в Межреальность спокойно, словно к ближнему колодцу, будто поступала так каждый день — а, может, так оно и было?
Вампир вновь и вновь убеждался, что госпожа Хюммель, конечно же, не может не состоять в свите великого Хедина. Слишком многое знает, слишком многое умеет — и при этом притворяется, что о самом Познавшем Тьму она знает не более, чем какие-то детские сказки. Мол, они с Ракотом Восставшим — не более чем аватары Спасителя в разных мирах. Врёт, разумеется. И не просто так! Проверяет, конечно же. А потом всё расскажет великому Хедину. Ну, ладно, ладно, мы в такие игры тоже играть умеем.
Но госпожа Клара Хюммель ни в какие игры играть не желала. А желала она, дабы вампир немедля, не сходя с этого места, выполнил бы своё обещание поставить её на след похищенных детей, а не то…
Ан-Авагар не колебался.

А желала она, дабы вампир немедля, не сходя с этого места, выполнил бы своё обещание поставить её на след похищенных детей, а не то…
Ан-Авагар не колебался. Собственно говоря, госпожа Хюммель ему требовалась теперь не более прошлогоднего снега. Пусть идёт куда хочет, он прекраснейшим образом доберётся до Обетованного. С Наблюдающими не шутят. Если его так скрутили в одном мире, нет никакой уверенности, что точно так же не скрутят в другом. Нет, нет, нельзя поддаваться соблазну сбежать вот прямо сейчас и забиться куда подальше. Найдут, отчего-то пришла холодная мысль, словно даже и не его собственная. Найдут и тогда…
Он поёжился, словно и в самом деле ощущая холод. Странное дело, обычно вампиру он нипочём, как и жара.
Не отступай от раз задуманного. Расскажи всё великому Хедину. Он может не любить вампиров, однако милостив и справедлив. И никогда не бросает тех, кто доверился ему. Конечно, если не лгать. Хотя очень не хотелось — признаваться Познавшему Тьму в убийствах и высасывании досуха — бррр.
…Найти след оказалось парой пустяков. Ан-Авагар даже было насторожился сперва, но потом только усмехнулся собственным подозрениям. Эк тебя приложило, братец. Признаешь за мясом какие-то немыслимые, невероятные способности — у страха глаза велики, насмотрелся на мага Гойлза. Но Гойлз, будь он хоть трижды маг, а остаётся всё равно мясом — то есть силы наберётся, а вот изящества, тонкости, элегантности — всего того, что и отличает высших вампиров — у него нет. И никогда не будет.
И потому след, конечно же, нашёлся. Не мог не найтись. Этот маг, гордый обретённой силой, просто не снизошёл до того, чтобы как следует за собой всё подчистить. Может, конечно, ему и не до того было — госпожа Хюммель таки разделала его под нож, краше только на мясницком крюке висят. Надо спасаться, а не думать, как бы следы получше замести.
В сущности, ничего интересного или особенного этот чародей собой не представлял. Поднабрался силы — а может, призанял у кого, кредиторов найти не так трудно, если разобраться, — да и пошёл куролесить. Ушёл с добычей в Межреальность, а там и кинулся куда глаза глядят. Вот только что он с этими драконами делать станет? Продаст? Гммм… он, Ан-Авагар, видел их в деле — с такими справишься не вдруг и не сразу. Тут надсмотрщика с кнутом не хватит, кое-кто покруче требуется.
— Вот след, госпожа Клара.
— Ничего не вижу и не чувствую. — Чародейка не смотрела на вампира, пожирая глазами серую тропу перед ними.
— Да вот же, вот. — Ан-Авагар сделал всё, чтобы в голосе не прорвалось раздражение. — Драконов не видно, факт. А вот чародей в наличии. Подранили вы его крепко, госпожа Хюммель, не враз залечит, коль вообще сумеет.
— Странно, — мрачно сказала волшебница. — Я на него столько потратила… по эху собственных чар бы прошла с закрытыми глазами. А тут ничего. Ну совсем. Пустота полная. А ты, вампир, говоришь — след…
— Я его кровь чую, — потупился Ан-Авагар, как бы в смущении. — А вы, госпожа Клара, видать, нет…
Чародейка покачала головой.
— Покажи ещё. — Пальцы её, унизанные разномастными перстнями и кольцами (Ан-Авагар помнил, как его спутница, шипя и кривясь от боли, как попало напяливала их, несколько раз в кровь ободрав костяшку) задвигались, складываясь в какие-то сложные фигуры. Вампир кивнул с невольным уважением — Хюммель знала древние жестовые чары, и знала их отлично.
Вампир показал. Заставить кровь врага светиться — разумеется, не «видимым светом» — дело не сказать, что особенно сложное, но муторное, требующее немало тонких наложений и переплетений.

Невольно Ан-Авагар подумал, что сделался со временем в чём-то похожим на этого господина Гойлза — тоже слишком уж привык к грубой, прямой силе. А вампиры, особенно высшие…
Он с досадой оборвал привычные — слишком привычные! — мысли. Судя по тому, как госпожа Хюммель расправлялась с неупокоенными, самому Ан-Авагару тоже пришлось бы в открытой схватке с ней солоно, куда как солоно. Так что не задирай нос, сударь мой высший вампир. Или вомпер, как говаривают местные.
След пришлось сделать едва ли не полыхающим. Клара наконец сухо кивнула, щёки у неё ввалились, нос заострился, глаза утонули в глубоких тенях. Сказать по правде, она сама сейчас мало чем отличалась от вампира. Высшего.
— Довольна ли госпожа?
— Довольна, — отрывисто бросила Клара. — Хм, удивительно… Что я сама не… Мои же дети…
— «Прятали от таких, как ты, не от таких, как я», — ответил Ан-Авагар заученно-гордой фразой, вычитанной в своё время где-то.
— Не от таких, как ты, гм…
— Чем я ещё могу оказаться полезен сильномогучей волшебнице?
Глаза чародейки сузились.
— Ничем, вомпер. Лучше бы тебе скрыться сейчас с моих глаз. И как можно скорее.
— Великий Хедин в самое ближайшее время получит из уст моих наиподробнейшее изложение всего случившегося. — Ан-Авагар счёл нужным вновь поклониться. — Но… досточтимая госпожа Клара…
— Что тебе? — Она недовольно повернулась. Да, мать встала на след пропавших детей, всё прочее перестало существовать.
— Могу ли я надеяться увидеть вас вновь?
Что? Это сказал ты, Ан-Авагар, высший вампир, эльф по рождению, странник меж мирами по призванию? Ты ведь собирался тонко пошутить и пожелать ей счастливого пути — роль надо доиграть до конца — а вместо этого получилось…
Хедин ведает что!
Клара остановилась. Вскинула голову, взглянула на вампира в упор — прожигающим, яростным взглядом.
Однако Ан-Авагар не отвернулся и не потупился. Смотрел прямо, приняв вызов чародейки.
И с затаённым торжеством увидел пробивающийся на смуглых щеках едва заметный румянец.
Она ничего не ответила. Резко отвернулась и зашагала прочь по серой тропе, то и дело поглядывая себе под ноги.
Ан-Авагар постоял ещё какое-то время, провожая её глазами, потом вздохнул и повернулся. Ему предстояла дальняя дорога — до самого Обетованного, к престолу Великого Хедина.
* * *
Да что он себе позволяет, этот вомпер несчастный? Ей, замужней женщине, чародею, матери четверых детей — «когда, мол, увидимся вновь?». Хорошо ещё, на сеновал не пригласил, с места в карьер. Ух, пусть бы только осмелился! Мокрого места бы от него не оставила.
Но как смотрел, охальник! Давно, давно на неё, Клару, никто так не смотрел… кроме Сфайрата, естественно. И не нужен был никто. А тут — вомпер поганый, нечисть и нежить, кровосос, убивец, чуть Ирму не сожравший — а сердце-то затрепыхалось.
Проклятье!
Клара выругалась — старым, длинным и витиеватым проклятием, памятным ещё по былым наёмным временам, когда она, только-только получивший самостоятельность Боевой Маг, неистово гордящийся гильдейским знаком, присобаченным к кожаной куртке на самом видном месте, ходила в самые первые походы.
Дура, курица безголовая! Забыла обо всём, слышишь, ты — забыла! Детей выручать, мужа искать — он ведь тоже идёт по тому же следу.

Драконы не собьются, в этом она не сомневалась. Может, даже её опередит, хотя вряд ли.
«Прятали от таких, как ты…»
Прятали, да плохо. Тропа — после вампирской помощи — теперь хорошо видна. Кровяной след ведёт прямо, никуда не сворачивая, прямо сквозь Межреальность. Области обычные, никакими особенностями не отличающиеся. Чудища здесь, конечно, бродят — они всюду бродят, где есть добыча, но ничего сверх меры. Дорожка ровной да прямой быть никак не может, её, Клару, должны пытаться сбить со следа, а вместо этого — ни скидок, ни петель, ни прочих уловок. Мол, шагай-шагай, госпожа Клара, да смотри, никуда не сворачивай…
Она остановилась.
Ловушка. Точно. Так, и никак иначе. Или она — не Боевой Маг Долины. Её взяли на самую верную из всех приманок — и ведут прямиком в западню. Где, скорее всего, её уже ждут соратники господина Гойлза, кем бы он ни оказался в действительности.
«А вдруг и след ложный? — внезапно обожгла страшная мысль. — Вдруг и детей там моих нет, а только когорта поимщиков? Вдруг прав был Сфайрат и гнаться надо было сразу, по угасающему следу портала, поглотившего Гента Гойлза вкупе с четырьмя драконами? Дракончиками, драконятами… Совсем ещё не такими, как тот же Сфай, почти непобедимый и почти несокрушимый…»
Может, зря она прогнала вампира? Он мог оказаться небесполезен. Во всяком случае, со своими рассказами про «Хедина и Ракота», он… не врал. Да и след указал искренне, веря, что говорит истинную правду.
Она не выдержала — оглянулась. Нет, нет никого… Скрылся, исчез, растворился вомпер.
Значит, обойдёмся без него!
Клара гордо вскинула подбородок, давая волю холодной ярости. Кто посягнул на моих детей — пощады не ждите. Просить станете напрасно. От вашего Гента Гойлза остались окровавленные, изрубленные ошмётки, пусть и до сих пор живые. Или, вернее, цепляющиеся за жизнь. Может, уже и отдавшие концы.
Вперёд, по кровяному следу, вперёд, до самого предела пределов! «Им» не уйти и не скрыться. Кем бы «они» ни оказались.
Но рассказки вампира про «великого Хедина» не давали покоя. Конечно, это племя соврёт — недорого возьмёт, но всё-таки, всё-таки… Неужто всё это — правда? И отвратительный убийца-вампир на самом деле служит некоему могущественному божеству, позволяющему кровососу невозбранно слоняться меж мирами, убивая для собственного удовольствия?
…Однако это вполне согласовывалось с наличием господина Гента Гойлза. И с его выкриком. Если этому самому «Хедину», коль скоро он не аватара Спасителя, служат подобные милейшему Ан-Авагару, то ничего удивительного, что и маг Гойлз мог оказаться «к чему-то причастен».
Что-то крылось в этой истории, словно с двух сторон тянулись две как бы и не связанные друг с другом ниточки.
Что ж, у неё, Клары, вполне может появиться приличный счёт к этому вашему «Хедину», если, конечно, клятый вомпер не наврал.
* * *
…После расставания с Кларой Хюммель у Ан-Авагара всё пошло настолько хорошо, что и сказать нельзя. Тропы сами ложились под ноги, открывались редкие плавающие и, как правило, недоступные перемычки, сокращавшие путь на много условных «дней» Межреальности. Чудища и прочие малоприятные твари не попадались, как на заказ, он не ощущал голода — хотя не пил свежей крови уже изрядное время.
И никаких Наблюдающих.
Ни-ка-ких.
Они так легко отступились? Так легко потеряли его? Может, они и в самом деле способны действовать лишь в пределах одного-единственного мира, и все страхи Ан-Авагара совершенно напрасны?
Он гнал от себя соблазны.

Они так легко отступились? Так легко потеряли его? Может, они и в самом деле способны действовать лишь в пределах одного-единственного мира, и все страхи Ан-Авагара совершенно напрасны?
Он гнал от себя соблазны. Признаваться во всём великому Хедину как-то не очень хотелось. Честно говоря, совсем не хотелось. Особенно в высасываниях досуха, и не в одном. Познавший Тьму, как говорится, по голове не погладит. Особенно при его-то предвзятом и несправедливом отношении к вампирам…
Но всё-таки он не повернул и не побежал. Без всяких приключений Ан-Авагар добрался до Обетованного — только для того, чтобы узнать: великого Хедина здесь нет, нет и могучего Ракота, а прекрасная и грозная Сигрлинн также не удостаивает своим присутствием сии чертоги.
«Что ж, ты попытался, — вновь толкнулись прельстительные мысли. — Ты честно попытался и ты же не виноват, что великий Хедин оказался в отлучке? Так ли уж необходимо во всём признаваться?»
В Обетованном Ан-Авагар встретил последних двух собратьев по гнезду Эйвилль-прародительницы. Всего их оставалось четверо, включая его самого, ещё один, вернее, одна — отправилась куда-то в глубины Упорядоченного. Среди последователей и приверженцев великого Хедина вампиры всегда держались особняком, ни с кем не сближаясь и вообще стараясь никому не попадаться на глаза. Пока наличествовала Эйвилль, им нередко доставались особенные поручения великого Хедина, о которых надлежало молчать; а вот после исчезновения сотворившей их всех, поручения иссякли. Великий Хедин словно забыл о служивших ему.
Вампиров никто не гнал. Прочие обитатели Обетованного их просто не замечали. Старательно и напоказ. Хотя «напоказ» получалось не очень — вампира нелегко заметить, если он сам того не желает.
Ан-Авагару рассказали и о печально знаменитом «пинке Хедина» — он, Новый Бог, удостоил Эйвилль Великую крови из собственных жил, в награду за особые услуги, а когда один из вампиров, почти лишившийся чувств от одного запаха божественной крови, дерзнул попросить «хоть о глотке», Познавший Тьму пнул склонившегося перед ним, пнул в лицо, да так, что вампир летел потом спиной вперёд, сокрушив мало что не целый лес.
Это было понятно и по-вампирски. Если ты силён, то ты прав. Не нравится произвол сильного? — сделайся ещё сильнее или отомсти, ударив в спину.
Так или иначе вампиры потихоньку расползались кто куда. С Великим Хедином шутки плохи, развлекаться и жить так, как привыкло вампирское племя, Новый Бог не давал. Хорошо ещё, его ученички (к коим вампиры, конечно же, себя не причисляли) заняты сейчас войною, а не призрением пострадавших от тех же вомперов.
Что ж, тут, в Обетованном, Ан-Авагару, во всяком случае, ничто не угрожало. Едва ли сюда дотянутся длинные руки — или щупальцы? клешни? хваталы? — Наблюдающих.
Хорошо? — конечно. Но вампир в Обетованном — не вампир.
Потому что тут не насытишься.
Только разве что в том случае, если лекарь пропишет какому-нибудь гному кровопускание.
Тиха жизнь для вампира в Обетованном, словно у дикого зверя в зверинце. Кормят, но и природу свою проявить не дадут. Так и тут. Концы не отдашь, разлитая сила питает незримо, но и настоящим вампиром быть перестанешь.
Двое собеседников Ан-Авагара как раз тоже собрались уходить. И повторяли те же слова, что и он сам: подальше уйти… забиться поглубже… не найдут… не до нас Ему… а там видно будет.
Ан-Авагар молча кивал. Если Наблюдающие решат, что с ним связываться нет смысла, и удовольствуются другой добычей, он будет только рад.
Что ж, он подождёт.

Что ж, он подождёт. Ему не привыкать.
Но…
Но всё-таки, что с этой сумасбродной магичкой? Вышедшей замуж за дракона и родившей ему детей? (Ну не безумие ли, скажите?)
Что с Кларой Хюммель, которую он, как самый распоследний глупец, никак не может выбросить из головы? Он, высший вампир? Высший вампир. Высший… вампир…
Слова повторялись, пока полностью не утратили смысл. Высший или не высший, он хотел её видеть.
Да, конечно, у неё есть дракон. И дети от этого дракона. Всё так. Однако…
Он не спрашивал себя: «Почему я о ней думаю?» Ему просто было приятно. Вспоминать глаза, высокие скулы, едва заметные крохотные морщинки, волосы, заплетённые в длинную косу.
И уверенные, сильные руки, что держали рубиновую шпагу.
Может, ему стоило отправиться с ней? В конце концов, как бы она нашла след, если б не он? Нипочём бы не нашла. Он вполне мог бы… и никто бы ничего даже и не подумал…
Но всё-таки он оставался в Обетованном. Думал о Кларе Хюммель и не трогался с места, хотя где-то глубоко внутри всё росла и росла смутная, неотвязная тревога — не за себя. За неё.
* * *
Ирма мрачно сидела, обхватив коленки. Серко устроился рядом, прижался тёплым боком — ни дать ни взять, самый настоящий живой щенок, а не волшебная игрушка. Волшебная, мертвяков рвать может, от вомпера отбиться может, а вот здесь — не помощник. Ну никак.
Отчего-то сейчас это злило. Словно купила она у госпожи Клары Хюммель волшебный талисман, от всех бед защитника, а он оказался пустышкой. Обманом.
И драконы тоже… перекидываться способны, летать умеют, огнём-пламенем, если надо, целый город сожгут, — а тут сидят себе, буйны головы повесив, и ни-че-го-шеньки поделать не могут. Да ещё и на неё, Ирму, выжидательно так поглядывают, словно ждут чего-то…
А может, и ждут. Тогда-то, на погосте, что б те же Айка с Эрри делать стали, кабы я Серка не обратила? Кабы он половину тех же мертвяков не порвал бы на тряпки?
Не, точно, ждут небось. Что встанет сиротка Ирма, волшебному волку своему прикажет, дунет, плюнет, и откроется им всем прямая дорога домой.
А ей есть хочется. И пить. И… и ещё кое-чего, в сторонку отойти да присесть под кустиком. Кустиков тут, правда, нет.
— Отвернитесь, — наконец не выдержала она.
Кажется, драконы искренне удивились.
— Зачем? — вскинула брови Айка.
Ирма не выдержала.
— Писать хочу, аж мочи нет, — прошипела она прямо Айке в ухо. — Сейчас под себя наделаю! Не ясно, что ли?!
— Ой, — Аэсоннэ смутилась. — Прости. А ну, мальчишки, Эрри, Чар! Отвернулись, быстро! И не поворачиваться, пока я не скажу!
Эртан с Чаргосом немедля повиновались.
Однако даже это кольнуло, и неприятно.
«Как своя скомандовала, так враз. Когда дракон говорит. А когда я — так хоть обмочись вся, нам-то что за дело?»
Никуда не делся серый туман, висит и висит себе, не двигается, но Ирме кажется — длинные тонкие нити, прозрачные, словно невиданные черви, втягиваются в неё с каждым вдохом, и внутри делается всё холоднее и холоднее.
Нет, тут оставаться нельзя. Она вернётся, обязательно вернётся. Сама по себе, если не с драконами. Если они захотят… своего, собственного драконьего пути.
Вот только как?
Она погладила Серко.

Вот только как?
Она погладила Серко. Спасибо, мой волчок, но я должна сама. Как учила госпожа Клара. Потому что сила-то есть — эвон, как жжётся внутри! Дело лишь затем, чтобы направить на верное, куда нужно, а не куда придётся. В тот раз она, Ирма, едва уцелела, хотя госпожа Клара и была рядом.
Нет, должно, должно получиться! Ведь всего лишь надо поверить в себя, поверить, что можешь. Ведь не знала же она ничего про магию, никаких заклятий не ведала — а где были б эти хвалёные драконы, кабы не она да Серко? И волчок бы не помог, если б она его не обратила.
Сможет, сможет, конечно же, она сможет! Смогла ж два раза. Да и в тех историях, что рассказывал патер в трактире, у героя всегда находились последние силы, чтобы раскидать дюжину врагов или прикончить коварного чародея.
Она сможет!..
По телу разливался жар, со лба тёк пот. Драконы, как по команде, уставились на неё — пяльтесь, пяльтесь, а опять вас, таких летучих-могучих, огнём всё жгучих, мне, простой девчонке, спасать придётся!
Но ничего не происходило. Туман не развеивался, дорога домой не открывалась, и всё выходило совсем не так, как в сказке.
…Наконец Ирма выбилась из сил. Тяжело дыша, упала на колени прямо в серую траву. Не получается. Не выходит. Не успела научить госпожа Клара, как открывать путь домой из всяких волшебных мест…
Драконы всё так же глядели на неё, молча и недоумённо. В груди стало жарко от разом нахлынувших злости и обиды.
И она уже открыла рот, чтобы крикнуть им что-то вроде «Чё пялитесь?!», когда…
— Ирма, — прошелестел бесплотный голос над её плечом.
Между девочкой и четвёркой драконов словно опустили призрачный занавес всё из того же серого тумана, только куда тоньше, прозрачнее. Ирма успела разглядеть открывшийся от изумления рот Эрри, вскочившего Чаргоса и скакнувшую прямо к ним Айку. Но поздно, слишком поздно — потому что завеса стремительно густела, очертания собратьев по несчастью тонули во мгле; Аэсоннэ должна была бы уже пробить невесомую завесу и оказаться рядом, однако мгновения утекали, но Айка всё не появлялась.
Зато появился кое-кто другой. Или, вернее, другая.
Девушка, до колен окутанная настоящим облаком собственных волос, цвета яркого летнего солнца. Казалось, от них даже исходят разом и свет, и тепло. С узкого лица на Ирму в упор глянули огромные голубые глаза, каких никогда не бывает и быть не может у простых смертных.
— Скорее, — тихо проговорила новоприбывшая. — Ты позвала меня, и я пробилась. А теперь тебе надо уходить. Слуги великого и страшного Хедина вот-вот окажутся здесь.
Ирма ничего не поняла. Девушка говорила безо всякого выражения, что никак не вязалось со смыслом ею сказанного.
— Ты открыла мне дорогу. А я смогу отвести тебя домой.
Домой? Её одну?
— Тебя одну, — печально сказала гостья. — Я могу вывести только тебя.
— А… они… драконы…
Девушка огорчённо покачала головой.
— Никак. Если бы я смогла…
— Пожалуйста! — взмолилась Ирма. Вся злость улетучилась, словно рукой сняло.
— Если б всё выходило так просто… — словно осенний ветерок в нагих ветвях, прошелестела девушка. — По одному только желанию… Поверил в себя, с силами собрался — и вот оно…
— Я знаю, — горько сказала Ирма. — Хочется, а никогда так не выйдет.

Гостья кивнула.
— Ты идёшь со мной? Врата сейчас закроются.
— А… куда…
Вместо ответа собеседница Ирмы просто махнула тонкой рукой, на миг появившейся из-под облака волос.
В десяти шагах от девочки появился Поколь. И не просто Поколь, а крыльцо трактира Свамме-гнома, до боли знакомое, со всеми трещинами и сучками.
— Но… Айка… Эрри…
— Я постараюсь помочь, — прошептала странная гостья. — Сделаю, что смогу. А ты им уже не поможешь, нет, никак…
Ирма сама не могла потом вспомнить, как ноги сами собой пронесли её эти проклятые десять шагов.
— До скорой встречи! — услыхала она за миг до того, как очутиться на крыльце трактира.
* * *
Великий Хедин, почему ты оставил меня, почему отступился? Почему самые горячие мольбы мои остаются без ответа? Я, Гелерра, люблю тебя всей душой, всем сердцем, всем существом моим — неужто не слышишь? Или не хочешь слышать? Или адата Гелерра, обращённая Дальние не ведают во что, более тебе не нужна?
Нет, нет, конечно же нет. Великий Хедин не оставляет попавших в беду. Он не оставляет никого. И… и… наверное, он просто очень далеко сейчас. Не дозовёшься, не докричишься. В конце концов, он ведь не всемогущий, не то, что гаркнешь, топнешь, и всё по-твоему вмиг сделается. Как глупа была она, когда в отчаянии взывала к нему, убеждая саму себя в его могуществе…
Он не может. Не услышит, не придёт на помощь, даже не убьёт. Тебе предстоит выбираться самой, Гелерра, безо всяких богов.
Чёрное дупло, пещера, дорога в новый мир. Мир лилового неба, вечных сумерек и полыхающих столь же вечным огнём вулканов. Воздух, пропитанный серой. Солнца не видно, да и есть ли оно здесь? — облака такие, что не разглядишь.
Странные, искривлённые, изломанные деревья, больше похожие на громадных медлительных змей, покрытые чешуёй вместо коры. В немногочисленных ключах вода кипит, вытолкнутая с раскалённых глубин. Немало надо пройти вдоль русла, чтобы кипяток остыл бы до чего-то терпимого.
Но здесь можно дышать. Здесь нет боли, хотя сила — много силы! — имеется.
И она, Гелерра, мало чем отличается от обитателей этого мира.
Когда она кое-как разглядела себя в тихой заводи — кое-как, потому что стояли постоянные сумерки — то снова разрыдалась. И потащилась к недальнему утёсу — броситься вниз, потому что терпеть такое уродство, в какое обратилась белокрылая владыка небес адата, никак не возможно. Это оскорбление красоты сущего.
И ещё потому, что мучает голод. Постоянный, неотвязный, сводящий с ума. Изменившаяся плоть требует живого, тёплого, трепещущего мяса. С кровью. Требует, и всё тут, не подчиняясь никакой магии.
Впрочем, даже величайшие чародеи не способны были целиком и полностью отказаться от пищи.
Счастье ещё, что здесь, в лиловых сумерках, бродили существа, не сильно отличавшиеся от Гелерры. Ходячие груды — если не сказать «горы» — брони, шипов, клешней и прочего. Жуткие, причудливые, не похожие друг на друга. Иные ползали, словно громадные многоножки, иные перемещались почти как люди. Встречались и крылатые.
Отлично, мрачно думала Гелерра, с вершины утёса наблюдая за дракой двух таких страшилищ у горячего ручья. Самое для меня место. Оставайся здесь, бывшая адата и не думай ни о чём ином.
Однако голод мучил всё сильнее и сильнее. Впрочем, сейчас она этому даже радовалась. Смерть от голода — поистине одна из самых лёгких.

Смерть от голода — поистине одна из самых лёгких. Только ждать придётся долго…
Долго, потому что она даже не способна сама выбраться отсюда. Мир оказался закрытым.
Закрытый мир. Такое случается в Упорядоченном. Обычно закрытые миры лишены и магии, но встречаются исключения. Такие, как вот это жуткое место — без солнца, без зелени, без цветов и птиц, а лишь с какими-то чудовищами. Это, наверное, с точки зрения общего блага хорошо и правильно — нечего таким страховидлам шататься по Межреальности, там своих чудовищ хватает, — однако Гелерре от этого было не легче.
Потому что выбраться отсюда она не могла тоже. Будучи таким же точно чудовищем.
Жажда и голод смешивались с ненавистью, животной, поднимавшейся из самой тёмной глубины. Как смеют они жить, когда я превратилась вот в такое?!..
И убивать хотелось отнюдь не безмозглых тварей. Нет, разумных, чувствующих и понимающих, что происходит. И не просто убивать, но исторгать и вбирать в себя их души — отчего-то Гелерра нимало не сомневалась, что сумеет это проделать.
Потом былая, истинная Гелерра, ученица Великого Хедина, любившая его, наносила ответный удар. Падала лицом вниз, содрогаясь от рыданий; но сил прервать собственное существование в себе не находила. Никак.
И от того ненавидела и презирала себя ещё больше.
Какая ж ты воительница, какой же ты предводитель, если не можешь покончить с собой, потерпев полное и окончательное поражение?
Видать, никакой…
Твари, населявшие мрачный мир, были, казалось, самыми обычными безмозглыми созданиями, желавшими только жрать и совокупляться. Однако время от времени с ними творилось нечто странное, словно открывался потайной портал, в котором бесследно исчезало очередное страшилище.
Сперва она очень обрадовалась. Это была надежда, это могло оказаться выходом. Взялась за дело, ползала на пузе, следила, стараясь уловить момент «ухода», но — безуспешно. Слишком быстро всё случалось, и до адаты не доносилось никакого магического эха. Куда вели «провалы», как открывались, кем, по каким законам — так и осталось тайной.
И тогда стало совсем плохо.
Нет, она не сдалась. Боролась, как могла, и в те мгновения, когда чёрное отчаяние отступало, она вновь и вновь пыталась воззвать к Познавшему Тьму. И, как ни странно, то, что открывалось им с Аррисом, появлялось вновь и вновь, только ещё ярче и чётче.
Она видела всё тот же утёс и одинокую фигуру Хедина, застывшую на самом краю пропасти. Видела исполинское Древо, поистине новый Мировой Ясень, поднимающийся за спиной Нового Бога и уходящий куда-то в скрытое тёмными тучами небо. И всё так же озарял Познавшего Тьму одинокий солнечный луч, пробившийся сквозь завесу облаков, и густую листву Древа.
Но теперь Гелерра шла дальше. Наверное, от отчаяния и безысходности, от острой, режущей, словно нож, тоски по Нему, по Его слову и взгляду.
Понять Его, хотя бы напоследок.
«Я ведь уже ничего не смогу рассказать», — взмолилась она, сама не ведая кому.
Может, поэтому или ещё почему, но теперь адате удавалось скользить вдоль одинокого луча, оставляя позади и далёкий мир, и одинокий утёс, и самого Хедина. Великое Древо же, приближаясь, будто утрачивало вещественность, теряло краски, обращаясь в хорошо знакомый Гелерре серый призрак.
Золотой луч, казалось, пронзал серое марево насквозь, уходя куда-то дальше, и Гелерра, забыв обо всём, рвалась и рвалась туда. Если она не вернётся обратно, в проклятое тело — тем лучше!
Тогда её остановил испугавшийся Аррис.

Теперь не остановит никто!
Полёт без крыльев, полёт сквозь бесцветную хмарь, навстречу бушующей грозе. Облака стянулись, опустились, почернели. Блистают готовые разить молнии, завывают ветра, только и ждущие мига, чтобы сорваться с незримых цепей; но Гелерра не останавливается, она потеряла страх вместе с прежним телом.
Золотой луч скользит дальше, вместе с ним поднимается бывшая адата, и тучи послушно расступаются, но лишь для того, чтобы завлечь дерзкую в огненную паутину молний.
Пусть: Гелерра не боится. Ведь это не она, это её призрак, эманация, дух; уродливая плоть осталась далеко внизу, под мрачным лиловым небом.
В полыхании слепящих вспышек она вдруг заметила, что внизу, под ней, уже не месиво клубящихся облаков, но земля, настоящая, твёрдая.
Алыми факелами полыхали вулканы, десятки их извергали лаву, медленно сползавшую по склонам. Прямо от огневеющей тверди в небеса тянулась радуга, по ней скакал всадник на дивном восьминогом жеребце, торжествующе вскинув копьё. Прямо перед Гелеррой из сияния появился замок, возведённый словно на облаках, могучий и грозный, сложенный из громадных диких валунов; строители едва дали себе труд обтесать их. Широкие квадратные башни венчали деревянные шатры, а ещё дальше, за стенами, виднелись сияющие ярче солнца золотые крыши.
Навстречу всаднику из широко распахнувшихся врат высыпали человеческие фигурки; несмотря на расстояние, Гелерра могла различить даже самые мелкие детали.
Рыжебородый широкоплечий силач с молотом вместо обычного оружия; прекрасная женщина с роскошными золотыми волосами до пят; ядовито улыбающийся смуглый насмешник, переливающий из руки в руку клубок ярящегося пламени…
Она знала их всех. Древняя история, ещё стоит Асгард, ещё правят его хозяева, из которых остался в живых, по словам Аэтероса, один лишь Старый Хрофт…
Но откуда здесь это видение и что оно значит?
А крепость асов уже таяла, подёргивалась туманом, и вот не видать уже ни надвратных башен, ни радужного моста, ни скачущего по нему всадника. Гелерра видит Обетованное, узнаёт знакомые очертания великолепного дворца, однако на мраморных ступенях застыли семеро, а перед ними, скованный пылающими цепями, изо всех сил пытается удержаться на ногах и не рухнуть на колени некто в изорванном алом плаще.
Боги. Боги Молодые — надо понимать, в миг своего триумфа…
Что же дальше? Триумф Учителя? И Ракота, на сей раз вступившего в Обетованное уже не пленником, но — победителем?
Клубятся облака, хлещут плети молний. Только теперь до слуха Гелерры добирается оглушительный гром. Призрачная страна словно салютует истинным хозяевам Упорядоченного, думает адата.
Но нет, это не салют, не приветствие, не признание.
Золотой луч увлекает Гелерру всё дальше и дальше, она понимает, что дороги назад уже нет, что она ушла слишком далеко от собственного тела, но сейчас это уже её не волнует. Там, за клубящейся тьмой — разгадка тайны, истинное начало начал и исток всего, сущность, существо или что-то третье, дарующее Аэтеросу настоящую, подлинную божественность.
Из облаков появляются смутные фигуры, такие же, как и она сама, крылатые. Громадного роста, обнажённые, выглядящие как могучие атлеты-мужи, но без признаков пола, они со всех сторон устремлялись к Гелерре, сжимая в каждой из рук по короткому железному жезлу безо всяких украшений или рун.
Но и это она тоже знала. Крылатые Гиганты, стража Молодых Богов, самонадеянно отправленные ими против Учителя, Старого Хрофта и тана Хагена — что закончилось полным поражением слуг Ямерта.
Кто же из истинных учеников Аэтероса не помнит этой истории!
Это просто призраки, бессильные и бесплотные… память прошлого, отражение былого.

Ты не должна страшиться, адата, последователям великого Хедина не к лицу трепетать перед каким-то духами.
Однако сейчас она сама — дух!
Аэтерос, сколько ж их тут… исчезли тучи, золотой луч едва пробивается сквозь сонм лучезарных, идеально вылепленных тел.
Ты с нами теперь. Ты теперь с нами. Ты не пройдешь, твои помыслы не чисты. Ты вожделеешь своего Бога, а не любишь Его. Ты наша, твое место среди нас…
Множество голосов шепчет ей прямо в уши. Множество ничем друг от друга не отличающихся голосов — наверное, вот так бы и кончилось Упорядоченное под властью Ямерта и его присных — остановившись, утратив различия, обратив всех в его верных нерассуждающих слуг…
Твои помыслы не чисты, — терзает её змеиное шипение. Ты демон, похоть твоя привела к последней черте. Разве не мечтала ты, что станешь любить своего Бога как простого мужчину? Разве не снилось тебе порой такое?
Лишь тончайшая золотая ниточка и осталась, едва пробиваясь к ней, к Гелерре, и это последнее, что связывает адату с Аэтеросом.
«Да! — Гелерра почти захлёбывается беззвучным криком. — Пусть так! Но у вас нет власти надо мной! Я — Гелерра, крылатая, адата, свободная ученица великого Хедина, чьё имя отворяет пути и отмыкает запоры! Вам не перекрыть мне дорогу! Не сбить с тропы!»
Крылатые Гиганты только усмехаются. Торжествующе, как кажется Гелерра. И только теперь она со внезапным ужасом осознаёт собственную ошибку — она заговорила с нежитью, находясь вне тела. Когда ты в своей истинной плоти, это не повредит тебе, но вот когда ты сама дух…
Замкни уста, замкни сердце и разум. Комбинируй священные руны, пришедшие из такой глубокой древности, когда даже Аэтероса ещё не было. Руны, обретённые Старым Хрофтом, руны, покрывавшие его зачарованное копьё, Гунгнир до того, как его сломал голыми руками Ямерт в Боргильдовой Битве.
Комбинируй священные руны, составляй из них слова, бессмысленные на первый взгляд. Некоторые из них отзовутся в твоём сердце, это слова силы, они оградят тебя от зловредных духов.
Но не думай, что простые слова способны на что-то большее, чем краткий отпор врагу. Не из внешнего надо строить защиту, но лишь из внутреннего.
Чистота, правдивость, верность. Бескорыстие. Избитые слова и истины, но для учеников великого Хедина они — святая истина, словно в горячечном бреду думала Гелерра. Руны вставали и переплетались, иные таяли, иные, напротив, вспыхивали золотым, выстраиваясь в длинные ряды.
Нет, внешнее, заёмное не поможет. Только своё, только истинное; а любовь её к Учителю как раз и была подлинной.
Да, я люблю его! Люблю, слышите, вы, все! Разойдитесь, дайте дорогу, я всё равно не вернусь, но не смейте заслонять мне путь!
Собравшиеся руны полыхнули все разом, уменьшаясь, сливаясь, сцепляясь друг с другом, так, что Гелерра вдруг оказалась облачена словно в золотистую невесомую кольчугу. А Крылатые Гиганты и в самом деле попятились, раздались в стороны, очертания их таяли, растворялись, сливаясь с клубящимися стенами туч.
Путеводный луч вновь сиял ярко и невозбранно, его ничто не закрывало, не заслоняло.
Первая преграда пройдена. Но что там, дальше, за медленно расходящимся занавесом?..
Тучи по-прежнему скрывают всё вокруг. Золотой луч уводит куда-то вверх, но справа и слева от него медленно проявляются две исполинских фигуры — Дракон и Орёл. Они не смотрят на Гелерру, им нет до неё дела. Они не отрывают взглядов друг от друга.
Какого-нибудь полуграмотного деревенского сновидца это могло бы испугать, но не её, адату Гелерру, прекрасно знающую, кто скрывается за этими образами.

Они не смотрят на Гелерру, им нет до неё дела. Они не отрывают взглядов друг от друга.
Какого-нибудь полуграмотного деревенского сновидца это могло бы испугать, но не её, адату Гелерру, прекрасно знающую, кто скрывается за этими образами.
Великий Орлангур, Дух Абсолютного Знания и столь же великий Демогоргон, Дух Соборной Души мира.
Мощь, таящаяся в расплывчатых и нерезких очертаниях двух чудовищ, поистине потрясала. Незримое естество Гелерры, покинувшее проклятую плоть, будет растёрто меж Столпами Третьей Силы, подобно зёрнышку в жерновах.
Устрашись, смертная. Ты ушла так далеко, что такие, как ты, не могут здесь выжить — подобно птицам на страшной высоте. Даже лицезреть оба сердца Третьей Силы для тебя равносильно смерти. Чувствуешь, как вздымается волна, готовая накрыть с головой, утопить, прервать дыхание?
Но в жернова попадают не только бессильные, безответные зёрнышки, чей удел — обернуться неразличимой частичкой белой муки. Есть и камешки. И на некоторых останавливаются даже всесокрушающие каменные челюсти…
Дракон с Орлом медленно сближаются. Золотой луч скользит меж двумя исполинами, вновь стягиваясь в тонкую, почти неразличимую нить.
Зернышко ли ты в жерновах или камень, Гелерра? Дрожишь, разум не в силах осознать истинное величие явленных тебе сил? Не останавливайся, всё равно ни за что не останавливайся. Ты любишь Аэтероса, пусть так. Любовь не может «победить всё», но, во всяком случае, она спасает тебя от одиночества. Пусть даже великий Хедин не слышит тебя сейчас, он чувствует, не может не чувствовать!
Дракон с Орлом долго, невыносимо долго смотрят друг на друга. Медленно вздымаются и опускаются крылья, гоня волны облаков друг на друга, словно при шторме. Гелерру несёт прямо к чудовищам, словно потерявшее паруса судно на скалы. Ей кажется, что истина как раз и кроется там, за двумя колоссами, откуда тянется упрямый золотой лучик; но прежде, чем она успевает подумать, что делать дальше и как защитить себя, Орёл с Драконом разом бросаются друг на друга.
Гиганты сшибаются грудь на грудь, волны облаков вздымаются выше их голов, Гелерру мотает и швыряет, словно утлый обломок в штормящем море; золотой луч, однако, по-прежнему тянет её вперёд.
Что же случилось? Почему они сражаются?! Великие Братья — и чтобы пошли друг на друга?
Или всё это — не более чем аллегория, кою должно разрешить ей, Гелерре?
Прямо на неё устремляется тёмная облачная стена, адату накрывает с головой, путеводная золотая нить гаснет.
Нет, нет, не-е-ет!..
Ненавижу. Это лиловое небо, ублюдочные и склизкие чёрные ветви, ненавижу жару, духоту и зловоние. Ненавижу себя, эти голые дёргающиеся отростки, когда-то бывшие белооперенными крыльями…
Гелерра лежала на жёстком горячем камне. В ноздри лез неотвязный запах серы, низкое и плотное небо казалось крышкой гроба.
Вот и кончилось твоё путешествие…
Она уткнулась чешуйчатым лицом в ладони и беззвучно зарыдала.
* * *
Четвёртый демон будет сильнее всех предыдущих, лихорадочно думал Матфей. Ночь по-прежнему царила над сонными шпилями Бервино, а над камнями древнего капища всё ощутимее пахло серой.
Матфей не бежал: к чему? Демоны сильнее и быстрее, с ними надо состязаться не в мощи мускулов.
Нет здесь чёрных муравьёв, нечем утолить жажду. Что ж, Матфей, твой последний и самый главный бой. Давай, всё, что знаешь, чему научился — в дело!
Он подхватил с земли первую попавшуюся палку. Дорожную пыль стремительно рассёк косой росчерк охранительной руны.

* * *
Наверное, всему причиной послужило отчаяние. Она рыдала, ничего не видя и не ощущая вокруг себя. И когда Гелерру мягко, но неуклонно потащило прямо в толщу раскрывающегося камня, она даже не поняла, что происходит.
Одуряющая вспышка голода. Голода и жажды убивать, вдруг прорвавшаяся сквозь все барьеры. Словно невидимая тварь, всё это время терпеливо скрадывавшая добычу, наконец улучила момент и бросилась на спину, вонзая в шею острые клыки. Адата хрипло взвыла, когти заскребли по камням — и она даже не сразу поняла, что омерзительный серный запах куда-то исчез, в ноздри лезет сухая пыль, но пыль обычная, с примесью конского навоза, а над головой — небо, хоть и прикрытое облаками, но за которыми — настоящие звёзды.
Как так, что такое, почему и отчего — в те мгновения она не думала ни о чём, кроме пищи.
Разумной, двуногой, умеющей говорить пищи.
* * *
С первого мгновения Матфей понял, что имеет дело с совершенно необычным демоном. На первый взгляд чудовище даже не выглядело так уж «чудовищно» — по сравнению с другими. Ну, когти, клыки, шипы на изломах того, что могло бы быть крыльями, чешуя — ничего необычного.
Жутким казалось то, что крылось под темно-багровой бронёй — из всех троих демонов ни в ком Матфей не ощущал такой жуткой алчбы и жажды пожирать.
Он успел начертить всего четыре руны, благоприятные дня него и, соответственно, вредящие демону, однако вырвавшейся из груды древних камней твари, казалось, не было до этого никакого дела. Все четыре символа при приближении чудовища вспыхнули чистым пламенем, голубоватым, словно весеннее небо тёплым полуднем, настоящие огненные колонны выросли на пути демона, однако тот словно ничего не заметил. Его окатило пламенем, он окунулся в него, словно в купель, и в следующий миг когтистая лапа уже стиснула горло Матфея — прежде, чем незадачливый охотник на демонов успел даже пискнуть «мама!».
Он запоздало вцепился обеими руками в покрытые жёсткой чешуёй пальцы, уже понимая, что всё погибло.
* * *
Мя-я-я-а-а-а-с-о-о!
Сладкое, тёплое, нежное, сочное…
Ничего нет лучше тебя, живая плоть, плоть, ещё не расставшаяся с душой.
Мя-я-с-о! Мясо! Жрать, жрать, жрать, ом-ном-ном, хрусь-хрусть, ы-ы-ы-ы!
Добыча трепыхается в когтях. Глупая и смешная добыча, хотела остановить её каким-то рунами! Ей ли, учившейся у самого Великого Хедина, бояться какого-то огня!
Ы-ы-ыргх. Шею — свернуть! Шею — све…
Опомнись, адата! Опомнись, если на самом деле любишь Его!
Ур-угх-ыгр. Трепыхается смешно как. Посмотрю, позабавлюсь немножко. Съесть успею, вот ещё чуточку, и съем…
Гелерра! Воин и ученица Познавшего Тьму, Нового Бога, владыки Упорядоченного! Опомнись! И… ты не видишь, что горишь?! Плоть демона не чувствует боли, но обдавшее тебя голубое пламя вцепилось в складки и щели чешуи, укрылось там, понемногу разгораясь. Ты убьёшь несчастного, но и сама погибнешь — с его предсмертным проклятьем, навек опозорив всех учеников Аэтероса!
— Хедин! Великий Хедин, помоги же мне! — вдруг вырывается у неё. — Великий Хедин! Хедин! Хедин! Хедин!
* * *
— Хедин! Хедин! Хедин! — ревёт демон, однако когти его, уже сомкнувшиеся на горле Матфея, замерли, не уходя глубже. В доброй дюжине мест броню дракона точит голубоватый дымок, проскакивают крохотные искорки — это значит, что четыре руны всё-таки сработали. Матфей, само собой, не знал никаких «заклинаний голубого пламени», начертанные его рукою символы сделали это сами, подчиняясь им одним ведомым законам.

Матфей, само собой, не знал никаких «заклинаний голубого пламени», начертанные его рукою символы сделали это сами, подчиняясь им одним ведомым законам.
— Хедин! Хедин!
Небось желает себе приятного аппетита.
— У… тебя… нет… надо… мной… власти! — хрипит Матфей, судорожно дёргаясь и собирая остатки смелости.
Демон рычит что-то ещё, совершенно неразборчивое, и лишь повторяющееся «Хедин! Хедин!» только и можно понять.
Когти разжимаются, полуживой Матфей мешком падает наземь.
Демон падает тоже, катается по земле, лупит по ней сжатыми в кулаки жуткими лапами, когти оставляют настоящие борозды.
Скорее, скорее, пока он не опомнился! Руны, начертить, быстро, быстро…
— Держись!
Кто-то твёрдо встал рядом с упавшим Матфеем, упёр в землю посох — конец его рассыпает искры.
— Прочь, тварь! — гремит сильный и властный голос.
Демона окутывает всё то же голубое пламя, как и от Матфеевых рун. Чудовище катается, воя от боли.
— Скорее! — нежданный спаситель крепко хватает Матфея за руку. — С этим врагом мне тоже не справиться, надо бежать, скорее!
…И они бегут.
* * *
— Хедин! Хедин! Великий Хедин!..
Всё тело охвачено голубым пламенем, и уже не спасает даже нечувствительная к боли демоническая плоть. Невесть откуда взявшийся человек стоит твёрдо, вонзив конец посоха в землю и жжёт, жжёт Гелерру уничтожительным голубым огнём.
Что ж, пусть так. Жить всё равно невозможно…
— Держись! — звенит высокий и чистый девичий голос.
Родная речь Гелерры, язык её племени, свободных и крылатых адат…
Боль очищает, пламя выжигает безумие. Она по-прежнему демон, но сводящий с ума голод отступает. Угасает и огонь, его теснит неведомая магия; чуть не ставший её добычей человек, скуля, отползает прочь; чародей с посохом грозно вскидывает руку, и спасшая Гелерру девушка истошно кричит ей прямо в ухо:
— Бежим! Бежим, пока не сгорели!
И они бегут.
* * *
— Ирма! Ирм! Ку…
— Да брось ты наконец. Не докричишься. Ушла твоя Ирма.
— К-куда ушла? — растерянно лепечет Аэсоннэ.
— Не знаю! — рявкает Чаргос. — И знать не хочу! Видать, себе дорогу пробила — может, и домой! А нас тут бросила!
— Драконов нельзя бросить, — цедит сквозь зубы Эртан. — Чай, мы не игрушки. И тебе, Чари, стыдно! На девчонку простую со злобой с такой… Может, её здешние хозяева куда утянули! Может, нам всё только показалось! Ты всё тут познал, все тайны выведал? Все заклятия, что место это держат, по полочкам разложил, по страницам расписал? Нет? Ну и молчи тогда, на других не неси. А ежели трусишь да от страха языком мелешь, что половой веником, так тогда и признайся!
Чаргос вспыхнул, вскинулся было — но тут, словно почувствовав, заныла Зося, принялась тереть кулачками глазёнки, и старшие пристыженно умолкли.
В сером тумане после исчезновения Ирмы ничего не менялось. Пленители — а это точно и несомненно пленители! — не появлялись. Всё верно — жертву следует истомить неизвестностью, равно как и голодом, и жаждой.
Дети Клары Хюммель сбились тесной кучкой, прижимаясь друг к другу и делясь теплом собственных тел.

Приумолкла расстроившаяся было Зося, Чаргос с Эртаном уже не дулись друг на друга; однако в глазах Аэсоннэ застыли неизбывные недоумение с горькой обидой.
Драконы ждали. Они очень хорошо умели это делать. Все, даже Зося.
ГЛАВА IX
Хедин, Сигрлинн, Ракот
Отряд Ракота покинул Хьёрвард. Нашествие быкоглавцев отражено, следовало, оставив здесь дозорных в дополнение ко всегдашним соглядатаям брата, выступить на поиски пропавшего Мимира. Мудрый ётун, хранитель Источника Мудрости (он же — Источник Миров) — сгинул бесследно, и Познавшего Тьму это очень, очень беспокоило. Сейчас Ракот даже не мог сказать, тревожит ли его названного брата само исчезновение Мимира или же миновавшие с тех пор безо всяких видимых последствий десятки, если не сотни лет по времени заповедного мира, где бил из земли заветный ключ.
Сам Ракот, будь на то его воля, продолжал бы поиски Гелерры. Или стал бы преследовать быкоглавцев, или отправился бы в мир, откуда была родом маленькая колдунья Орши; но брат просил, просил обязательно начать отыскивать Мимира.
И да, Ракот был согласен, объяснение, почему это непременно надо сделать, Хедин дал отличное.
Да, надо идти несмотря на потери. Лунный Зверь послужит, если что, превосходной приманкой, а в Обетованном наготове, стоит целый полк; готовы и мгновенные порталы, способные молниеносно отправить сюда всё воинство.
Почему же ты, былой Повелитель Мрака, не обзавёлся собственной армией? Все «рати Обетованного», как порой зовут их эльфы-менестрели — это подмастерья (или, как предпочитают называть они себя сами, «ученики») Хедина, Познавшего Тьму, отнюдь не Ракота Восставшего.
И сейчас высокий широкоплечий воин с чёрным мечом, вскинутым на плечо, шагал, словно простой ратник, рядом с бойцами многих рас и обличий сквозь Межреальность, вспоминая, однако, совсем иные времена.
Времена, когда одному его слову — да что там слову, взгляду! — повиновались легионы столь многочисленные, что все подмастерья Хедина не составили б в них и миллионной доли.
Красное солнце, низкое и угрюмое, чёрные стены, взнесённые к серым тучам — мир безжизнен, здесь высится лишь крепость Ракота Восставшего, запирая дорогу «вниз», к Тёмной Цитадели.
Казалось бы, что может «запереть» путь в мрачные миры, где власть Повелителя Тьмы беспредельна? Что помешает блистающим ратям Молодых Богов пройти через Межреальность, куда им требуется?
Упорядоченное стало сейчас иным, думал Ракот, шагая рядом с хединскими подмастерьями. Оно словно растёт, раздвигает собственные границы, уходя всё дальше в Хаос. Может, это случилось после прорыва Неназываемого; может, так было всегда, только они, тогдашние Истинные Маги, этого не видели и не замечали, увлечённые совсем иным; так или иначе «ключевые миры» существовали и тогда, только роль играли несколько иную. Подобно тому, как малая крепостица, перегородив невысокой стеной узкое и глубокое ущелье, задержит неисчислимое войско — так и твердыня Восставшего в безжизненном и враждебном всему живому мире сдерживала напор шлемоблещуших армад тогдашних хозяев Обетованного.
Мы стояли, думал Ракот. И я бестрепетно смотрел, как на равнине, сложенной чёрными базальтами, сшибаются армии, как изрыгают ядовито-зелёное пламя мои чудовища, как идут в бой сторукие великаны, как вампиры — истинные вампиры, не чета нынешним! — возникают из складок сумрака, впиваясь сзади в горло предводителям ратей Ямерта — у кого, разумеется, имелось горло.
И я спокойно, как данность принимал то, что за меня, Владыку Тьмы, умирают другие. Те, кто явился на мой зов, подчиняясь додревним заклятьям, познанным мною.

Те, кто явился на мой зов, подчиняясь додревним заклятьям, познанным мною. Я помню, как мы медленно отступали — от одной засечной черты к другой, оставляя позади рвы, заполненные обугленными костями, базальт, покрытый глубокими трещинами, во множестве мест — расплавленный и потёкший.
Мы теряли множество, но и убивали во множестве стократном. Сшибались стены огня и льда, молнии рушились с небес, оплетая гибельной сетью многотысячные полки, стонал несокрушимый камень — и я помню этот восхитительный, смертельный ужас в глазах врагов, когда я проносился на своём крылатом скакуне над сцепившимися в рукопашной фалангами.
Мы победили тогда, кстати. Они так и не дошли до самой крепости, натиск выдохся на ближних подступах.
…Но рвы, заполненные неисчислимыми костяками, я запомнил навсегда, думал Ракот. Они так и не ушли из памяти. Никто не ушёл — ни свои, ни чужие.
И потому с тех пор я так неохотно водил в бой «неисчислимые воинства».
Тёмные Легионы воссоздаются, на крайний, поистине самый последний случай, когда даже последствия, грозящие по Закону Равновесия — ничто по сравнению с непосредственной угрозой.
Что ж, прочь сомнения, впереди нас ждёт мир Источника. Брат Хедин настаивал, что там — и впоследствии — Ракоту потребуется весь полк адаты Гелерры. Что ж, может быть. Во всяком случае, кажущаяся незащищённость Лунного Зверя тоже может дать кое-какие плоды.
Дальние могут и клюнуть. Они жадны, и зачастую это перевешивает осторожность.
Оставаясь неуловимыми и неуязвимыми, они проверяли нашу защиту. Атаковали то здесь, то там, и мы послушно отвечали, бросаясь затыкать прорыв. Одерживали победу, но…
Но что-то теряли в каждом сражении, и не только редких подмастерьев Хедина.
Может, хоть сейчас удастся застать их врасплох, коль и впрямь купятся на оставленную в Хьёрварде западню.
А сейчас — мир Источника. Пустой мир, нагие пространства без людей, эльфов, гномов или гоблинов. Только звери. Те, кто здесь обитал когда-то, в их числе и «проклятие Хагена», Бран Сухая Рука — куда-то ушли, и следы их замёл ветер. По словам Хедина, давно исчезли все остатки их домов, всё поглотил великий лес, которому вечно не хватает места.
Что станет делать в пустом мире целая армия?
Одному Хедину ведомо, как сказали бы его подмастерья.
Ракот не обижался. Вскинув на плечо знаменитый Чёрный Меч, он шагал рядом с остальными бойцами и вспоминал, вспоминал, вспоминал…
Сейчас это давалось почти легко. Застарелая боль уходила куда-то вглубь, и уже не так обжигала, когда в его памяти вставали картины тех дней…
— Повелитель, — сложив за спиной серые крылья, Трогвар стоял на одном колене перед Пылающим Троном. Знак Крылатого Пса горел ярко и яростно, наверное, последнее, что осталось человеческого в верном соратнике Ракота. — Они взяли Львиный мост и Драконью пасть. Если падёт Чёрный клык, мы окажемся в кольце. Уходите, Повелитель. Я должен это сказать, иначе…
— А я должен отказаться. — Ракот не шелохнулся, только языки пламени, составлявшие Трон, взметнулись ещё выше, сплетаясь и расплетаясь. — Я никуда не уйду, конечно же. Как не уходили другие, до меня.
— Повелитель, на них не держалось столько, — осмелился возражать Трогвар. — От вас единого зависит успех всего дела. Легионы можно создать новые. Но…
— Нет! — громыхнул Ракот так, что пламя взвилось под самый потолок. — Тёмная Цитадель — не игрушечный замок. Обломают зубы! Они не слишком-то любят умирать, все эти светлые эльфы, преискусные гномы и прочие, кто служит Ямерту! А с его куклами мы справимся.

Обломают зубы! Они не слишком-то любят умирать, все эти светлые эльфы, преискусные гномы и прочие, кто служит Ямерту! А с его куклами мы справимся. Это наш мир! Это его тёмная сторона! Свет тут не имеет власти!
…Ракот — Новый Бог невольно усмехнулся собственным воспоминаниям. Да, так оно было. Их вела ярость, они упивались битвой. Им казалось — всё, уж дальше-то эти трусы и слабаки, берущие только числом, уже не пройдут. И оставляли Ямерту крепость за крепостью, мир за миром. Пока не очутились здесь, на самом дне, возле Тёмной Цитадели.
Эманации Кипящего Котла здесь особенно сильны. Здесь мы дадим бой и, когда все подступы к стенам окажутся завалены грудами обугленных или изглоданных едкими алхимическими смесями костей — Молодые Боги остановятся.
Они уже не раз останавливались так. И первый их натиск, когда он, Ракот, только-только начинал восстание и его адепты легко захватывали мир за миром, поднимая над ними алые с чёрным боевые знамёна — первый натиск остановлен был именно так.
Грудами мёртвых, обратившихся в чёрные хрупкие костяки. Те, кого сперва бросили против Ракота с трудом понимали, для чего и почему их гонят в бой; а иные целыми сотнями и тысячами перебегали к нему. Это уже потом по всем мирам Упорядоченного неслось: «Ракот Владыка Мрака… Тёмный Властелин… Великий Враг Сущего… Пожиратель Миров…»
Тогда Молодым Богам поверили. Именно те, кто и дошёл до стен Тёмной Цитадели.
«Ненавистник добра и света… Кровь ста тысяч девственниц выпивает он в день и кровь двухсот тысяч — за ночь… Взмахнув плащом своим, гасит он светила и звёзды, обрекая миры и всех обитателей на страшную смерть от вселенского хлада… Пшёл, шагай, копьё нагни, дубина, коль жить хочешь! Ракотовы чудища схарчат — маму позвать не успеешь, не то что Ямерта пресветлого!..»
Новый Бог Ракот идёт, глядя прямо перед собой невидящими глазами. На Чёрном Мече, на самом острие, медленно набухает кровавая капля, готовая вот-вот сорваться.
— Повелитель… — медленно и тяжело говорит Трогвар, не поднимаясь с колена. — Надо уходить, повелитель. Вы продолжите начатое. Любого из нас можно заменить. Но не вас.
Он словно вспомнил старый дворцовый этикет Халлана, мой Трогвар.
— Забудьте о чести, повелитель. С вами кончится всё. И мы все кончимся тоже. Уходите. Медлить больше нельзя. Чёрный клык ещё держится. Там морматы, я за них ручаюсь.
Ракот громко хохочет, не вставая с трона.
— Нет, мой Трогвар, нет. Что хорошо для какого-нибудь военачальника, не подходит Восставшему. Тёмная Цитадель будет стоять, пока я тут. А пока стоит Цитадель, стоим и мы все, потому что Кипящий Котёл… — Он обрывает себя, потому что простому предводителю дружин знать подобное не стоит.
Ракот — Новый Бог, конечно, договорил бы до конца.
…А потом он стоял на самой верхотуре, на страшной высоте, — башни Цитадели царапали низкие непроглядные тучи, — и алый плащ вился за его плечами, хотя горячий воздух оставался недвижим. Погорячее, погорячее, пусть бьют вверх фонтаны лавы из проснувшихся вулканов, пусть всем этим людишкам, эльфийкам, крылатым и бескрылым созданиям, светлым гномам и прочее, прочее, прочее — пусть выйдет погорячее, пусть напоследок попарят косточки. Кто против меня, тот против меня. Ракот Восставший, милостиво принимает всех, бросивших оружие и признавших его верховенство, но беспощаден к нападающим на его владения, пусть даже они и сжались до крохотного — по сравнению с принадлежавшим ему в зените успеха — пятачка вокруг Цитадели.
…Он надеялся победить даже тогда.

Новый Бог Ракот усмехнулся и покачал головой. Нет, было что-то в том безоглядном мужестве отчаяния, с которым они сражались. Был восторг, который не объяснишь тому, кто никогда не отбивался, зажатый в угол, от целой своры.
…Он, конечно, никуда не ушёл. А вот Трогвара отослал. К тому самому Чёрному клыку, ощетинившейся живыми железными зубьями крепостице, прикрывавшей малозаметную тропку прочь, в Высокие миры.
Что случилось с крылатым демоном после — Ракот Восставший тогда, до самого своего пленения, так и не узнал. Потому что бесчисленные, заполнившие весь мир Цитадели рати Молодых Богов пошли на последний, как они считали, приступ, брать и сравнивать с землёй логово отвратительного чудовища, посягнувшего на сам Свет.
Это была славная драка. Славная, несмотря на исход. И сейчас Ракот уже мог без дрожи вспоминать то, как медленно заваливались внутрь стены его Тёмной Цитадели, как стремительно голубело багровое небо, беспощадный солнечный свет от звезды, зажжённой Молодыми Богами, заливал неоглядные дворы, где всё ещё сражалось его воинство…
Тёмные Легионы не жаловали света. И Ракот, наступая, всегда творил над своими полчищами непроглядную завесу мрака.
Да, всё это — было. Был триумф Молодых Богов, было их торжествующее глумление, и медленное, мучительное расставание Восставшего с телом, развоплощение и заключение. А перед этим — суд. Суд, на котором брата Хедина заставили читать приговор…
И он прочитал. Скрипя зубами, но прочитал.
Познавший Тьму не прятал глаза от него, Ракота. Голос его звенел от ненависти, а Мерлин и компания лишь довольно потирали руки.
Несчастные глупцы. Они не знали, что такое иметь дело с Хедином, когда тот всерьёз возьмётся за них.
— Повелитель Ракот. — Тёмный эльф по имени Аррис, принявший командование после исчезновения Гелерры, низко поклонился. — Мы на месте.
Вот так — добрались, а ты даже и не заметил, весь уйдя в воспоминания.
— Явились оставленные Аэтеросом здесь наблюдающие.
Брат Хедин, конечно, не оставит Источник Миров без охраны. Но неужто им есть что рассказать? Да, вон, бегут… двое гномов с бомбардами. Торопятся, аж бороды растрепались.
У Ракота вырвался невольный вздох. Всё-таки здесь, у заветного ключа, куда они приходили совсем юными магами, только начинавшим свой путь Поколением, невольно хотелось хоть на миг, но не думать ни о прошлом, ни даже о настоящем или будущем.
А, вот и гномы… Кланяются.
— Повелитель, Дальний попался! — с ходу выпалил один гном, с рыжей бородой, заплетенной в три причудливых косицы.
— Как есть попался, в ловушку нашу угодил! — перебил второй гном, с бородой словно тёмная охра.
— Стойте, стойте! — Ракот поднял руку. — Какой Дальний? Куда попался? В какую ловушку? Давайте по порядку.
…Ракот Восставший уже вскинул бы Чёрный Меч и, гикнув, уже открывал бы портал…
Если бы, конечно, Ракот Восставший дожил до этих дней и этой войны.
— По порядку, повелитель…
— Выходит, значит, что мы как-то…
— С братом, вот этим, значит…
— Возвращались вдвоём из дальнего поиска…
— Остановились в мире…
Они и в самом деле возвращались из дальнего поиска, братья-гномы Оррид и Керрет. Остановившись в некоем мире, обнаружили там некое додревнее магическое устройство-ловушку.

Изначально его ставили, скорее всего, на чародеев того мира, но…
— Но мы ж не просто топорами махать! Мы ж недаром ученики! Очень нам любопытственно стало, кто ж такую хитрую штуковину измыслил да что с ней сделать можно…
— А тут ещё и Дальними запахло.
— Это как? — перебил Ракот.
Братья переглянулись — плотоядно, как показалось Новому Богу, — и наперебой кинулись чертить и объяснять, залезая в такие дебри прикладной магии, что Ракоту пришлось попотеть — за множество веков божественности отвыкаешь от хитроумных путей простых смертных.
Дальние отметились в том мире. Впрочем, отметились они во многих мирах, начиная с самого Хьёрварда, в этом ничего необычного не было — а вот попытка местных что-то сделать с неуловимыми «голосами» из зелёных кристаллов оказалась чем-то новым. Впрочем, ловушка (а она там была не одна) простояла нетронутой множество лет; и тогда братья отчасти из исследовательского интереса, отчасти — от присущего гномам тщеславия мастеров — слегка её подправили. Было это давно даже по меркам Обетованного, а уж по времени того мира и вовсе в седой древности.
— Надеялись, вдруг Дальнего ущучим, — понурившись, сказал рыжебородый брат.
— Уж больно западня хороша, — тотчас подхватил второй. — Кто б ни сделал, большим умельцем был. На всякую дичь капкан ставил. И на местных чародеев, и на Дальних, коль попадутся.
— Только давно это было.
— И с тех пор — ничего.
— А нынче — эвон, кристалл ожил. Значит, попался кто-то!
— Кто же? — глаза Ракота сузились.
— Дальний, не иначе! — громким шёпотом сообщил первый брат. — Западню-то мы слегка подправили…
— Так, чтобы местные волшебники, слабые, случайно б туда не угодили.
— Так что наверняка Дальний, больше некому, — убеждённо заявил брат с охряной бородою. — Дозволь, повелитель, наведаться. Узнать, что за птица в силок угодила.
Ракот кивнул. Опять же, в былые времена Ракот Восставший и даже Ракот времён, когда Новые Маги резвились в Северном Хьёрварде [1] — непременно кинулся бы вместе с братьями к заветному капкану.
Ракот нынешний лишь кивнул.
— Честь и хвала вам, Оррид с Керретом. Честь и хвала великие, коль и в самом деле всё так вышло. Берите дружину, отправляйтесь. Весть Хедину, брату моему, пошлём немедля. Но сам я здесь останусь. Один Дальний — если он там, конечно же, — войны не решит. А вот тайна Мимира…
Братья солидно кивнули, мол, не мальцы какие, дело разумеем, повелитель.
— Выступим тотчас, — поклонился рыжебородый Оррид.
— Не промешкаем, — Керрет, конечно же, отмолчаться не мог тоже.
Ракот молча кивнул, отпуская братьев.
* * *
Бывший Владыка Тьмы застыл перед Источником Мимира. Вечный ключ, вечножурчащая, текущая вода, неиссякающая, изначальная. Как явилось в свет это чудо? Как стал его хранителем Мимир?
Старый Хрофт нехотя рассказывал о днях славы Древних Богов. Словно Боргильдова Битва навек положила конец его повествованиям, заслонила всё хорошее, случавшееся до нее. Подвиги и пиры, веселье и радость, победы и любовь — всё утонуло в сером тумане безвременья.
И вот теперь он снова здесь. Бывший Истинный Маг, бывший Владыка Тьмы, бывший развоплощённый пленник Дна Миров, бывший мятежник, бывший победитель.
Нынешний Новый Бог.

Нынешний Новый Бог. Хотя какой же он, небеса и бездны, «новый»? Сколько миновало лет по счёту Обетованного?
Легко, беззаботно журчит вода. Играет и переливается в неярком свете, исчезает под корнями вечного дуба.
Ракот старается вглядеться, уловить отблески минувшего. Помнит ли Источник, как уходил отсюда Мимир? Бросил ли он всё и покинул святыню в сердцах, был ли уведён насильно (кем? как?), ушёл ли сам, истомившись, наконец, тоской и одиночеством? Чем заполнял бессчётные дни великий ётун, не имевший ни жены, ни детей? Отказавшийся даже от поединков, первейшего занятия всех его сородичей.
И почему те же Дальние, или Молодые Боги, или кто иной, недовольный Богами Новыми, не воспользовался моментом? Едва ли тайна Источника Мимира ведома одним лишь Хедину с Ракотом. Её знают и Ямерт с присными, и те, кому они могли её открыть, а потом секрет уже не удержишь.
И, получается, что им кто-то воспользовался.
Ушёл ли Мимир сам или был уведён насильно — сейчас уже не угадаешь, как ни печально. Ракоту требовался след, след великого ётуна, и Источник не мог не помнить последних мгновений своего вечного хранителя.
Ракот вздохнул. Надо готовиться к ритуалу, даже Бог не может…
Он оборвал себя. Проклятие, сколько ж всего, чего Бог «не может»! Список кажется бесконечным.
— Аррис! Начинаем. Вычерчивай большую звезду.
Тёмный эльф кивнул, не удивившись.
Большую звезду чертят, конечно, не на земле. В воздухе возникали тончайшие волосяные линии, над ними взвивались язычки пламени. Выстраиваются длинные ряды крохотных рун, символы сил и стихий — Новый Бог идёт обходным путём, не желая лишний раз рисковать нарушением Равновесия.
Стараются все. Эльфы творят руны, гномы, с их природным глазомером и умением провести идеальную прямую, трудятся над лучами. Мир Источника дик, безлюден и позаброшен, Ракот не ощущает жизни нигде поблизости. Нет здесь ни людей, ни зверей, ни даже безмозглых чудовищ, хотя, казалось бы, нет такого уголка Упорядоченного, куда им не удалось бы пробраться.
Звезда растёт, скрещиваются пылающие лучи, и Ракот чувствует, что в спину словно начинает дуть лёгкий, пока ещё едва заметный ветерок.
Да, всё верно. Чем длиннее и окольнее путь, тем слабее будет задето пресловутое Равновесие. Бог, увы, не тот, что может дунуть, плюнуть, и желаемое тотчас исполнится.
— Сами себе не поможем — никто не поможет, — проговорил Ракот, опуская обе ладони в бурлящий Источник.
Грубо, но по-иному сейчас и не сделаешь.
* * *
Клара Хюммель шла через Межреальность быстро и ходко, вампир не подвёл, след оставался свежим и хорошо — после соответствующих усилий с её стороны — видимым.
Он ведёт в ловушку? Очень может быть. Из одной она уже выбралась. Посмотрим, удержит ли её вторая.
Если кто-то надеялся испугать её или вынудить к чему-то, захватив её детей в заложники — он об этом очень скоро пожалеет. Так пожалеет, что лучше б ему и не рождаться на свет.
Она почти ничего не замечала вокруг. Лишь течение силы всё ускорялось и ускорялось, словно вода в стремнине. Безумства и буйства Межреальности уступали место странной серой траве, длинной и шелковистой, никогда ранее Кларой не виданной — ну так Упорядоченное неисчерпаемо, тут каждый день можно увидеть что-то новое.
А вот и туман. Такой же серый и плотный, плотный, словно молоко.
Клара приостановилась. Мгла ей совершенно не нравилась, подобное в Упорядоченном используют слишком многие хищники, чтобы просто отмахнуться.

Мгла ей совершенно не нравилась, подобное в Упорядоченном используют слишком многие хищники, чтобы просто отмахнуться.
И она как раз закончила сплетать дозорно-остерегающее заклятье, когда в тумане вдруг замаячила смутная человеческая фигура.
Рубиновая шпага вылетела из ножен, алые камни на эфесе предостерегающе вспыхнули.
— Госпожа Хюммель, я не причиню вам вреда.
Язык Долины Магов, хотя и явно не родной для говорившего. Акцент слишком сильный, чем-то напоминает речь гоблинов-уборщиков.
Фигура медленно приближалась, подняв над головой безоружные руки. Из тумана появился статный мужчина, лет сорока по человеческому счёту, в простой кожаной куртке и просторных коричневых портах, заправленных в остроносые сапоги. На широком поясе драконьей кожи — ни меча, ни кинжала, хотя кольца имеются.
— Я всё снял и оставил в лагере, — улыбнулся новоприбывший. — Надеюсь оказаться вам полезен, госпожа Хюммель. Предвосхищая ваш вопрос — кто я такой и что здесь делаю? — скажу, что тоже шёл по следу похитителей ваших детей.
Глаза Клары сузились. Она не слишком жаловала незнакомцев, подозрительно хорошо осведомлённых о её личных обстоятельствах.
— Я маг, как и вы. Но не маг Долины. Поверите ль, нет, но подобные ей места есть в других областях Упорядоченного. Я знаю ваш язык, но это исключительно потому, что мы вместе сражались с одним из ваших товарищей, возможно, имя его вам что-то скажет — Аветус Стайн.
Сердце Клары оборвалось, и больших усилий стоило сохранить на лице прежнюю невозмутимость.
— Не льщу себе надеждой, что вам известно обо мне, — приятно улыбнулся незнакомец. — Кор Двейн, к вашим услугам. Можно просто Кор.
Клара молчала. Она давно не верила в случайность встреч и совпадений.
Назвавшийся Кором, похоже, ожидал от неё какого-то ответа; не дождавшись, с некоторой неловкостью повёл плечами, кашлянул зачем-то и продолжал:
— Я следил за памятной вам ловушкой. Её установили мои и, как вы совсем скоро убедитесь, ваши враги. Ваши дети совсем рядом, за стенами этого тумана, но дальше дороги просто нет. Надо взламывать почти несокрушимые запоры и… отчего вы молчите, госпожа? Вам безразличны мои слова?
— Хуже, — медленно проговорила Клара, не опуская рубинового клинка, — я не верю ни единому из них.
— Разумно, разумно, — кивнул Кор Двейн. — Что ж, меня легко проверить. Дорога перед вами изобилует магическими капканами и западнями, но вы, не сомневаюсь, преодолеете их. Тяжело придется, когда вы доберетесь до стены, за которой похитители прячут ваших детей. Мне пробиться дальше не удалось. Быть может, вы окажетесь более удачливой. Ни в коем случае не намерен вам мешать. Но, быть может, вы выслушаете меня? До конца? Потом сможете судить, как вам будет угодно.
— Выслушать что? Что я узнаю?
— Ну, хотя бы то, кому служат похитители.
— Вот как? — подняла брови Клара. — Откуда вам может быть известно сие, милостивый государь? И какое вам до меня дело?
— Мне всегда есть дело до одного из сильнейших боевых магов Долины, — без тени улыбки ответил Кор. Его ноги тонули в сером тумане, торс возвышался, словно чёрная скала над предательскими водами. Руки скрещены на груди, взгляд прям и твёрд, глаза не бегают, они не отпускают Клару ни на мгновение. — Мне есть дело, я изучил ваш язык. Может, угодно присесть?
Туман сгустился, из ничего появилось два элегантно-простых кресла с высокими спинками.

— Мои комплименты, — холодно сказала Клара, невольно вспоминая собрания погодников или лекарей там, в Долине.
Однако это отличалось от них, как небо от земли. Сила не изменила течения, Клара вообще ничего не ощутила. Миг — и новые предметы явились в мир, создавшись поистине из ничего.
Гент Гойлз казался ей опасным? «Что ж, этот чародей опасней в… не знаю, в миллион раз. И он дал мне это понять. А по блеску в его глазах нетрудно догадаться — понял, что я тоже поняла».
— Благодарю, госпожа. Прошу, — он хозяйским жестом указал на ближайшее к ней кресло, сам оставаясь стоять.
Клара не шелохнулась.
Маг по имени Кор вздохнул.
— Понимаю. Чего ещё ожидать от истинного боевого мага, гордости одноимённой Гильдии? Что ж, давайте сядем, где стоим, — он всё-таки вышагнул из натёкшего тумана, сел, скрестив ноги, прямо на тропу.
Помедлив, Клара опустилась на одно колено, опираясь на эфес рубиновой шпаги — положение, из которого она умела атаковать мгновенно и неожиданно.
— След ведёт туда, — махнул рукой Кор. — За туман. И там, впереди, все мыслимые магические ловушки. Я не стал прятать ни своей силы, ни умения перед вами, госпожа. Это бессмысленно. Но — должен признаться честно — перед этой… — Он помедлил, словно подбирая слово на не слишком хорошо знакомом ему наречии. — Многозубчатой западнёй я ощутил себя…
— Как вы тут оказались? — перебила его Клара. Она не могла терять времени.
Чаргос, Эртан, Соннэ. И Зося. Крошечная Зося.
Кровь зашумела в ушах. Клара с трудом подавила бешенство.
— Я шёл по следу, — так же просто ответил маг. — Ловушка установлена давным-давно, но некоторое время назад её, скажем так, подновили. Я бы солгал вам, госпожа, что горел желанием спасти ваших сорванцов. Нет, госпожа, я недобрый и циничный человек, и натягивать маску добродетели перед вами не собираюсь. Со всем известной Кларой Хюммель надо говорить только откровенно или не говорить вообще.
— Я не могу предаваться тут пустой болтовне, господин Кор Двейн.
— Понимаю, — кивнул чародей. — Готов предложить всю свою помощь.
— Почему?
— Потому что ваших детей захватили мои враги. Слуги бога, прозываемого Хедином, Познавшим Тьму.
«Опять это имя!» — подумала Клара.
— Нет, это не легенда и не сказка, — напряжённо глядя ей прямо в лицо, сказал странный волшебник. — Он действительно существует, и очень, очень могущественен. Он также очень умён и изворотлив. Это страшный противник, госпожа Клара.
— Зачем же ему мои дети?
Кор философски пожал плечами.
— Я солгал бы, утверждая, что он мечтает принести их в жертву на собственном алтаре или высосать их кровь. А вот его слуги… — Он покачал головой. — Они творят что хотят. За них я не поручусь. К тому же у драконов дурная репутация.
— Откуда я знаю, что вы не лжёте, господин Двейн? Что это не вы сами похитили моих детей?
Маг развёл руками.
— Доказать, понятно, я не могу никак. Единственный способ — дождаться, пока ловцы не явятся за добычей и, скажем так, учинить им допрос с пристрастием. А пока что мы можем заняться ловушками. Иные довольно… м-м-м… затейливы, скажем так. Или же устроить свои собственные. Дабы поспособствовать горячей встрече тех, кто явится сюда, проверить силки.

— А они явятся?
— Непременно, — заверил Клару маг. — Иначе какой смысл ставить ловушки? И уж конечно, у них имеются средства узнать тотчас, что капкан захлопнулся. Служба одному из владык Упорядоченного имеет свои преимущества, надо признать.
— Но… но…
— Госпожа Клара. Если вы не хотите немедля начать обезвреживать ловушки на нашем пути, я бы… — Он вдруг осёкся. — Не может быть, — проговорил маг медленно, глядя Кларе прямо в глаза. — Вы же ничего не знаете о нём. О Хедине, о Познавшем Тьму. О Новом Боге.
Это было чистой правдой.
— Судя по вашему молчанию, госпожа, я не ошибся. Что ж, одно к одному, одно к одному. Великий Хедин не желал, чтобы слава о нём разошлась слишком уж широко.
— Прошу прощения, сударь, но, с вашего позволения, я займусь тем, зачем явилась сюда. У меня в ловушке дети, если вы запамятовали, — отрезала Клара, поднимаясь.
— С радостью помогу…
— Нет, милостивый государь. Это мои дети, а не ваши, заключены там сейчас. И я по-прежнему не верю ни единому вашему слову.
Кор Двейн очень натурально, по мнению Клары, вздохнул и кивнул.
— Не смею настаивать, госпожа Клара. Я останусь здесь, с вашего позволения. Если вы всё-таки решите почтить меня доверием и позволить мне встать рядом с вами — вы знаете, где я. — Он сел в одно из так и оставшихся стоять кресел, скрестил ноги, всем видом своим показывая, что обосновался тут надолго. — Желаю удачи. От всего сердца, госпожа Клара.
Чародейка коротко кивнула, и в следующий миг туман поглотил её.
Липкий и влажный, словно прикосновения полусгнившей плоти. Лезущий в глаза и ноздри, раздражающий, но не ядовитый. И странный, очень странный. Сила текла через него свободно, маг мог сотворить здесь любое заклятье… Почему же тогда ей не открыть дорогу самым простым способом?
Клара остановилась, вскинув рубиновую шпагу в первую позицию. Умения, вошедшие когда-то, казалось, в саму плоть, не забываются, схватка с неупокоенными на улицах родного Поколя это подтвердила. Ну, что ж, ловушки и капканы, пришёл ваш черёд.
По лезвию пробежала цепочка алых огоньков, словно рубины эфеса щедро делились собственной кровью.
Капканы можно обезвреживать, долго, нудно и упорно. А можно ударить огненной плетью, выжигая всё вплоть до металла, на две дюжины шагов перед нею. Но сперва надлежит разогнать туман…
След, ясный и чёткий, уходил прямо у Клары из-под ног, манил, почти сводя с ума. Чего ты медлишь, словно кто-то шептал ей на ухо. Твои дети там, впереди, всего за сотней шагов сквозь серую мглу, надо торопиться, чтобы расчистить дорогу, чего же ты медлишь?
Слишком просто и очевидно для боевого мага Долины. Слишком нарочито. Туман примет её силу, растворит в себе и погасит.
…Сорвавшийся с острия рубиновой шпаги огнешар смёл и разметал серое марево, открыв неширокий проход. На «земле», на твёрдой основе Межреальности взбухал и пузырился круг чего-то зеленоватого и едкого, наверное — один из расставленных капканов. Поверхность ловушки, тем не менее, быстро успокаивалась, пузыри и волны исчезали; несколько мгновений — и всё вновь стало, как прежде.
И туман тоже спешил вернуться, поглотив в своих глубинах пущенный Кларой огнешар.
Спиной она чувствовала взгляд Кора Двейна, внимательный и настороженный. Что ж, смотри себе… пока.
Клара опустилась на корточки и взялась за первую ловушку.

Клара опустилась на корточки и взялась за первую ловушку. Дело предстояло долгое и нудное — по ниточке расплетать сложный узел наложенных заклятий, превративших ткань Межреальности в гибельный капкан… Да ещё вдобавок и полуживой, и полуразумный.
И очень, очень голодный.
* * *
Ирма брела по родному Поколю, не узнавая почти ничего. Нет, дома стояли прежние, но… Сорванные ставни и двери, поваленные ворота и плетни, опрокинутые журавли у колодцев, завалившиеся срубы. Растерянно топчущиеся тут и там люди, вооружённые кто чем; и повсюду — полуразложившиеся трупы.
Но девочка Ирма уже не была просто девочкой, что при этакой картине в ужасе забилась бы с головой под одеяло. Она сама убивала этих неупокоенных, совсем недавно, здесь же, рядом с Поколем. И сейчас она шла, ступая осторожно, но безо всякой боязни, держа на руках ворчащего Серка.
Пусть только сунутся, ожесточённо думала она. Пусть только попробуют. Я справлюсь и безо всяких драконов.
Перед домом госпожи Клары Хюммель — сейчас наглухо закрытым, с запертыми воротами и ставнями под большими замками — толпилось десятка два поселян с топорами, вилами, дубинами, колами и прочим.
— Гад, подобраться никак не даёт… — гнусаво скулил здоровенный шорник Мырнай. Обе щеки его носили следы кошачьих когтей.
Мырная Ирма терпеть не могла — вечно отпускал в её сторону сальности, мол, подрастаешь, красавица, скоро уже и для женского дела сгодишься! И шлепок по мягкому месту всё норовил отпустить.
— У меня тоже — вишь, всю ногу разодрал, — мрачно бросил другой селянин, резчик Жижма. — И как только, подлюка, исхитряется? Даже собаки не помогли.
— Ага, моему Клыку всю морду исполосовал, — визгливо зачастила молочница Хильда.
— Да спалить гнездо проклятое, и вся недолга! — пробасил Прескас-кожемяка.
— Вот и иди пали, — накинулись на него. — Сам вон бери солому и тащи под угол! Посмотрим, что от тебя кот колдовской оставит!
Кот колдовской?.. А, ну конечно. Шоня. Никого не подпустит к дому.
— А для ча тащить-та? — удивился здоровенный кожевенник. — Дай-кось мне…
Пылающий пук соломы, обмотанный вокруг первой попавшейся жердины, полетел прямо на черепичную крышу, скатился с неё и застрял в растворе ставен. Пламя лизнуло крашеные доски раз, другой, третий…
— Вот так-то оно вот, — надулся от гордости Прескас. — Еще давай! Кидать станем.
На гребне крыши появилась неслышная хвостатая тень. Замерла на мгновение и вдруг ринулась вниз, прямо к горящему пучку соломы. Люди только рты раскрыли, видя, как страж-кот (не пойми, то ли кот, то ли тень его) невероятным образом извернувшись, нырнул за ставень, а в следующий миг жердина, словно брошенное умелой рукою копьё, отлетела прочь, угодив смекалистому кожевеннику прямо поперёк груди, да так, что на нём мигом вспыхнула рубаха.
— Поможите! — завопил Прескас, кидаясь из стороны в сторону.
Серко дёрнулся у Ирмы на руках, но она лишь сильнее прижала его загривок.
Нет, мой волчок. Если народ ополчился на госпожу Клару, всем известную чародейку, то от тебя он уж точно мокрое место оставит, едва узнав о волшебной игрушке.
Жижма с Мырнаем, однако, не растерялись. Сноровисто повалили здоровенного кожевенника, быстро сбив пламя.
— Видел теперь? Понял? — упёрла руки в боки Хильда. — Поделом тебе, дураку, досталось.

Не лезь в воду, не зная броду.
— То-то у вас много чего вышло, знатоки, — проворчал Прескас, кое-как приходя в себя. — Всем вместе факелы кидать надо, тогда не успеет кот волшебный…
— Если он волшебный, то всё равно успеет, — уныло заявил колесник Берда. Штанина у него была разорвана, от колена вниз по голени тянулись три глубоких кровоточащих царапины. — Мы тут уже все попятнаны. Твоя теперь очередь, Прескас.
— Моя?! Вот ещё! Да што мне, больше всех надо, што ли?
— Больше, не больше, а спалить гнездо проклятое всё равно надо! — вновь взвизгнули Хильда.
Народ стал нудно препираться, Ирма поняла, что тут, скорее всего, так ничего и не случится. Держа Серко на руках, кружным путём вернулась обратно к трактиру. Куда ей было ещё идти? В конце концов, немногие её собственные вещи — там, у Свамме-гнома, в стареньком и потёртом сундучке, что она перетащила из бабушкиного дома, прежде чем его продали…
— Ирма! — вскинулся Свамме, едва завидев девочку. — Огни подземные, где ж тебя носило-то?! — Ответа он не ждал, тараторя с умопомрачительной скоростью. — Ну, где б ни носило по таким делам, хвала Спасителю, что вернулась, что мертвяки тебя не схарчили.
— Не схарчили, дядька Свамме, — кивнула девочка.
— Не схарчили, вот и слава всем богам, — быстро закивал гном. — Давай, милая моя, передник надевай — и за дело. Сама видишь, я тут кручусь, рук не покладая!
Чистая правда, подумала Ирма. Гном сжимал в огромной ладони малый топорик для колки растопки. Плита уже загружена дровами, наготове стоят и котлы. Трактирный зал пуст, но люди заглядывают, всё чаще и чаще.
— Гей, Свамме, пиво-то у тебя не перевелось?
— Не перевелось, Журкас, у меня оно никогда не переводится! Может, и не из Синехатовки, моё собственное, да не хуже ихнего будет!
— Точно! — кивнул долговязый и тощий Журкас, плотник. — Налей-ка мне кружку, а то по таким делам совсем горло пересохло!
— Ирма! — привычно скомандовал Свамме, не отрываясь от возни с растопкой.
Девочка так же привычно взялась за черпак, наливая пенящееся пиво в высокую кружку.
— Спасибо, красавица, — плотник бросил монету на стойку. — Испугалась, поди, Ирма?
— Как же не испугаться, мастер Журкас? — в тон, тихим и покорным голоском отозвалась девочка. — Страх-то какой! Мертвяки полезли! Людей живьём рвали!.. — Она почти натурально всхлипнула, закрывая лицо передником.
— Ну, ничего, ничего. — Жёсткая ладонь коснулась её затылка. Журкас был незлым, хоть и любил выпить. К тому же у него самого было три дочери. — Теперь уж всё. Свамме! Ты хоть девчонке заплати, как подобает, что работает, а не сидит в погребе, от страха визжа!
— А кто визжит-то? — полюбопытствовал Свамме.
— Да Нельке-пряха и весь её выводок. Как заваруха-то началась, в погреб все сиганули и давай голосить. Я-то топор схватил, сюда кинулся, да пока бежал — всё их слышал…
В трактир вошли ещё двое мастеровых, тоже спросили пива, и Ирма, подавая пенящиеся кружки, вдруг с ужасом ощутила, что вот сей же час умрёт. Нет, она не хочет, она не будет так жить! Только на миг дали ей ощутить вкус совсем иного, прекрасного, волнующего бытия, где она — не жалкая трактирная служанка, которую года через три-четыре всякий богатый гость станет таскать на сеновал, а Свамме-гном — только отводить взгляд, не несчастная сиротка, а чародейка, могущественная, грозная и прекрасная! Эвон сколько у той же Айки нарядов… Да и у госпожи Клары…
Нет, не желает она подавать пиво! Не желает, чтобы валяли её и лапали! Не хочет никого слушать, и голодать не хочет тоже! Где та волшебница, что вывела её из мглистой ловушки, отчего бросила?! Должна была помочь!
…День клонился к вечеру, работы в трактире становилось всё больше.

Жители Поколя, справившись с бедой и наведя хоть какой-то порядок, дружными рядами отправились к Свамме, пропустить кружечку-другую-третью после трудов праведных. Явился даже патер Фруммино. А вот патера Франкля нигде видно не было…
Притащилась и неудачливая компания поджигателей, спасовавшая перед «колдовским котом». Хильда-молочница, Прескас-кожевник, резчик Жижма, шорник Мырнай и многие другие, больше дюжины. Были они все злы, исцарапаны, тяжело дышали, и по всему не составляло труда догадаться, что все усилия их пошли прахом.
Все они потребовали себе пива, не исключая и Хильду, бывшую до него большой охотницей и способную перепить даже матёрого лесоруба.
Ирма устала, сосало под ложечкой, болели руки, оттянутые тяжёлыми кружками. Эх, сейчас бы забиться хоть и в свою каморочку да накрыться с головой, никого не видеть и не слышать — но нет, давай, старайся, тащи пиво дорогим гостям…
…Всё началось с пустяка, по нравам Поколя — сущей ерунды. Шорник Мырнай, шипя от боли, прикладывал к глубоким и продолжающим кровоточить царапинам жёваный лист малородника, кривился и дёргался. И да, она, Ирма, думала совсем про другое, не заметила, наткнулась на острый, в сторону выставленный локоть шорника, расплескав пиво ему на штаны и рубаху. Мырнай подскочил, грубо выбранившись.
— Осторожнее, ты!..
— Простите, мастер Мырнай…
— Гляди, куды прёшься, вошь трактирная! — Мырнаю требовалось сорвать на ком-то злость. Жёсткие пальцы вцепились Ирме в волосы, заставляя выгнуться. — Кнутом тебя за такие дела!.. Всего меня залила, дрянь этакая!
Едва ли Мырнай собирался сделать с ней что-то совсем уж ужасное прямо тут, в общем трактирном зале, но глаза у Ирмы мигом налились кровью, бешенство и ярость толкнулись в грудь так, что она мигом забыла обо всём, кроме лишь одного — никто больше не смеет меня трогать!
— Убери руки, скотина! — завизжала она, без колебаний залепив тяжеленной кружкой по скуле шорнику.
— Ах ты!.. — захлёбываясь от ярости, взвыл Мырнай, схватившись за лицо. — Сейчас я тебя…
Чем он собирался пригрозить Ирме, осталось неизвестным. Навсегда. Потому что в тот же миг Серко, с которым она не расставалась, вывернулся у неё из глубокого кармана на переднике, ещё в воздухе обращаясь в огромного волка с оскаленной пастью и слюной, капающей с более чем внушительных клыков.
Мырнай завизжал, опрокинутый на спину, Жижма с Хильдой вскочили, перевернув скамью, Прескас сгрёб было Ирму за плечо огромной ручищей, но в этот миг она крутнулась, а с пальцев её сорвался самый настоящий огнешар.
В точности, как учила госпожа Клара.
Прескас опрокинулся, визжа резаной свиньёй, его грудь вспыхнула, языки пламени вцепились в усы и бороду.
Позади Ирмы кто-то завопил: «Ведьма!», лязгнуло железо, раздался топот; ничего больше не дожидаясь, она кинулась к выходу, Серко — за ней, на бегу обращаясь обратно в волчонка.
Что она там учинила с огнешаром — неведомо, но, едва она очутилась за порогом, как из всех окон трактира вырвались клубы рыже-чёрного пламени, а крыша просела с тяжким предсмертным треском.
Не помня себя от ужаса, не разбирая дороги, Ирма бросилась наутёк, крепко прижимая к себе волчонка.
…И бежала она так до тех пор, пока перед ней словно ниоткуда не появилась та самая девушка в плаще из солнечных, источающих тепло и свет волос.
— Сюда! Ко мне и за мной! Пока не догнали!
Ирма машинально обернулась — топот ног, тёмная черта набегающей толпы, вскинутое дреколье, лиц не различить — и, забыв обо всём, она опрометью кинулась в какое-то бледно-сиреневое колышущееся марево, в дрожь, подобную той, что стоит летом над раскалёнными камнями.

Не помня себя от ужаса, не разбирая дороги, Ирма бросилась наутёк, крепко прижимая к себе волчонка.
…И бежала она так до тех пор, пока перед ней словно ниоткуда не появилась та самая девушка в плаще из солнечных, источающих тепло и свет волос.
— Сюда! Ко мне и за мной! Пока не догнали!
Ирма машинально обернулась — топот ног, тёмная черта набегающей толпы, вскинутое дреколье, лиц не различить — и, забыв обо всём, она опрометью кинулась в какое-то бледно-сиреневое колышущееся марево, в дрожь, подобную той, что стоит летом над раскалёнными камнями.
— Ф-фух, — услыхала она, едва мерцание исчезло, а под ногами обнаружился твёрдый камень — гладкий, отполированный камень покоя, да такого, что самому королю впору. — Мы успели, Ирма, успели!
— Г-где я? — пролепетала девочка. — К-кто ты?
— У меня дома. Вернее, у нас, — золотоволосая подплыла к ней, тонкие пальцы босых ног не касались красноватых гранитных плит.
— У нас? У кого «нас»?
— У твоих друзей, — улыбнулась девушка. — Соллей моё имя.
— З-зачем… П-почему?..
— Потому что иначе они бы убили и тебя, и меня, стань я на твою защиту. Несмотря на то что я чародейка. А таких как мы — боятся и ненавидят. Потому что мы — отличаемся от других. Так было, так будет. Нет смысла пытаться изменить естественный ход вещей. Можно лишь направить его ко всеобщему благу. Маги и простой народ плохо уживаются, Ирма Нарви.
— Нарви? — всю жизнь она была просто Ирмой, безо всяких добавок.
— Ирма Нарви — твоё полное имя. Гренн Нарви звали твоего отца, и он тоже был чародеем.
— Откуда ты… вы…
— Откуда ты, — улыбнулась золотоволосая. — Мне не нужно говорить «госпожа». Не увидеть твою силу может только совсем никудышный маг.
— Госпожа Клара Хюммель…
— Госпожа Клара Хюммель как раз и увидела, — перебила Соллей. — И, кстати, случившееся с ней — лучшее доказательство моих слов.
— Госпожу Клару… все любили… и побаивались…
— Именно. А потом обернулись против неё. Пытались сжечь дом, изгнали её саму. Рано или поздно, Ирма Нарви, рано или поздно простой народ обращается против чародеев. Такова наша судьба, ничего не поделаешь. Нужно, однако, не роптать и не жаловаться, а заниматься делом.
— Каким?
— Тебе — прежде всего, учиться. И как можно скорее. Нас ждёт война, великая война, и куда скорее, чем ты думаешь.
— Ой!..
— Маг смело смотрит в лицо опасности, — наставительно бросила Соллей. — Идём за мной, устроим тебя тут…
Это был замок, большой и мрачноватый, сложенный из красного кирпича. Над головой изумлённой Ирмы на голубом небе, совершенно обычном на первый взгляд, сияли два солнца. Золотое и красноватое, а тучи катались от края до края небосклона, словно детские мячики, отскакивая от невидимых стен.
За спиной Ирма видела ворота, две огромных единых плиты красного гранита, а ещё дальше — мост с цепями. Вокруг — крепостной двор, но совершенно пустынный.
— Здесь… так пусто…
— Нас мало, — кивнула Соллей. — И мы не держим слуг. Маг только тогда чего-то стоит, если может обеспечить себя сам.
…Здесь было жутко.

…Здесь было жутко. В нишах застыли чучела таких страшилищ, что и храбрец в штаны напустит. Ирма стискивала зубы да покрепче прижимала к себе Серка. Наконец мрачные коридоры кончились, они очутились в зале с огромным камином, где пол покрывали бордовые ковры, в углах стояли цветочные вазы, а над каждой парило нечто вроде летучего огонька. Здесь стояли длинные столы, уставленные большими чашами с яркими фруктами, из которых Ирма могла узнать только яблоки да груши. За стену с камином вели две невысокие арки, оттуда доносился дразнящий аромат жареного мяса.
— Садись и бери, чего душа пожелает. — Соллей заскользила к арке, исчезла на миг и почти тотчас появилась с тарелкой, где громоздились дымящиеся, исходящие соком ломти жаркого. — Ешь, Ирма, и ничего не бойся.
— Мне… мне тут страшно… — призналась девочка.
— Ничего, — улыбнулась Соллей, светящиеся волосы чуть колыхнулись. — Маг начинает свой путь с того, что забывает стеснение. Мы свои, мы не пытаемся перещеголять друг друга или казаться героями. Мы откровенны. Мы не лжём.
— Что же… что же будет? И что это было, госпожа Соллей?
— Просто Соллей, — поправила Ирму девушка. — Здесь нет «госпожей». — Ты имеешь в виду ловушку?
— Д-да… и Айка… То есть Аэсоннэ… И Эртан, и Зося… Чаргос… вы обещали им помочь…
Девушка кивнула, очень серьёзно и без тени улыбки.
— Обещала, Ирма. И мы им поможем, непременно. Но прежде — послушай, как оно всё получилось.
Давным-давно жили да поживали два брата, сильномогучие чародеи. Звали их Хедин и Ракот. Были они не родные братья, названные, но дружили крепче, чем любые кровные смогут. Правили тогда мирами старые божества, и каждый из них повелевал своей стихией: бог Ямерт распоряжался солнечным светом, Ямбрен — ветрами, их сестры Ялини — зелёными лесами, Явлата — небесными звёздами, а Ятана — дикими зверьми. Ялмог управлял бездонными водами, а Яэт — мирами мёртвых. Не были они ни слишком плохими, ни слишком хорошими — всякими, а зачастую и вовсе никакими. По-разному жилось под их властью, иным неплохо, а иным — так хоть караул кричи. И тогда Ракот, первый брат, восстал против владычества Ямерта. Собрал он огромную армию Тьмы, и осадил само обиталище богов, но был отбит. Долго сражались они, но в конце концов Ямерт с братьями и сёстрами одержали победу. Чародея Хедина заставили читать приговор своему названному брату. Был Ракот развоплощён и заточён на Дне Миров, куда нет хода ни конному, ни пешему. Много, много времени прошло с тех пор, однако Хедин Познавший Тьму ничего не забыл и не простил. Готовил он мщение и в оный час выступил против Ямерта, тщась освободить названного брата. Удача сопутствовала ему, братьям-чародеям удалось вырваться со Дна Миров, но, пока кипело сражение, открыли они дорогу к нашим мирам страшному чудовищу, пожирающему всё сущее, чудовищу столь ужасному, что нет ему имени ни на одном из существующих языков в ведомых нам пределах, и оттого его прозывают «Неназываемый». Ямерт и остальные пали, хотя и не погибли; братья Хедин и Ракот сделались властелинами сущего. Новыми Богами. Ты понимаешь меня, Ирма?
Девочка кивнула слушая, как заворожённая. Соллей говорила, а перед Ирмой одна за другой вспыхивали картины — сказочной красоты дворец, широкие ступени, ведущие к нему, и прекрасные фигуры на ступенях, впереди всех — могучий воин, чьи глаза — один сплошной свет. А против них — двое, на вид, обычные люди, один повыше, в алом плаще, с чёрным мечом. Второй — ну совершенно ничего особенного, ничем не запоминается.
— Иные говорят, что причиной всему стал один из Древних богов, богов, что правили ещё до появления Ямерта с братьями и сёстрами во времена столь давние, что и сказать нельзя.

Звали его Старый Хрофт и рассказывают, что именно он воспитал мага Хедина, заложив в него зёрна ненависти. И тогда, в Обетованном, в последней схватке, он был рядом с двумя названными братьями.
Могучий старый воин, весь седой, одноглазый — возникает в видении на ступенях рядом с Хедином и Ракотом.
— Но жизнь не стала лучше после воцарения Новых Богов. Войны не прекратились, сделавшись ещё более свирепыми. Неназываемый породил страшных чудовищ, козлоногих видом, разрушающих миры. Безумные маги и волшебники решили, что настал их черёд. Каждый пытался захватить себе как можно больше — богатства и власти, ничего иного они себе придумать были не в силах…
Понимая, что власть начинает ускользать от них, боги Хедин и Ракот собрали своё собственное войско, не столь великое числом, но каждый в его рядах — могучий колдун. Однако где армия — там и война, войско не может жить без войны, побед, добычи. Армия Новых Богов не стала иной. И потому им нужны новые и новые воины. По многим мирам разбросаны ловушки, куда попадаются подобные тебе или детям волшебницы Хюммель. Иных мы можем выручить. Но только если в их сердцах нету зла. Те, кто… — Она вдруг опустила голову. — Я не хотела говорить тебе это. Мы не уверены. Но… кому-то мои заклятия способны открыть путь — как тебе. А кому-то — нет. Безо всяких видимых причин. Однако потом те, кого мы выручить не можем, становятся самыми свирепыми и неукротимыми воинами в армии Хедина и Ракота.
— Они… Хедин и Ракот… Они, выходят, злые? — осторожно спросила Ирма.
— Они не злые и не добрые, Ирма, сестрёнка, — прошелестела Соллей, легко касаясь ирминой щеки. — Как и те, кого они победили и изгнали. Они всё вместе, всё сразу, а когда так — то не получается ни настоящего добра, ни даже настоящего зла, что порой тоже бывает полезно, ибо порождает могучий отпор, придавая добру новые силы. Они ввергли мир… множество миров… в войну, в огонь, кровь и пожары. Ямерт и его родня не были добры также. Но при них такого не было!
У Ирмы голова шла кругом. Боги… миры… злые… хорошие… Она с отчаянием прижала к себе волчонка.
— Прости, — тотчас остановилась Соллей. — Я тебя заговорила. Пойдём, покажу тебе твою комнату. Спи, отдыхай. Здесь тебя никто не тронет. А завтра начнём учиться. По-настоящему. Ты станешь истинной чародейкой.
— Истинной? Как это? — робко спросила Ирма.
— Истинной — значит свободной. От всего.
* * *
Клара Хюммель вытерла пот. Ловушка оказалась ой как непроста; пожалуй, она не имела дела ни с чем подобным аж со времен восстания Безумных Богов. Да, тут не абы какой маг поработал, видна рука настоящего мастера…
Волшебница раздражённо сдунула со лба упрямо падающую прядь и застыла, пытаясь разобраться в хитросплетении управляющих чар. Каждую ниточку силы надлежало осторожно отделить от других и закольцевать так, чтобы ни в коем случае не высвободить дремлющее под землёй чудище, может, и не столь огромное, но очень, очень кусачее.
Дико и чудовищно мешал чародей Кор Двейн у Клары за спиной. Нет, он не пялился, время от времени кидал беглые взгляды, и волшебница всякий раз невольно вздрагивала.
Сидит, проклятый. Невесть откуда взявшийся, странный, донельзя странный. Конечно, Упорядоченное огромно, никто не поручится, что в нём нет ещё одной такой вот Долины, как её бывший дом.
— Госпожа Клара, — вдруг раздалось за плечом.
Она не повернулась. Ей нет до него дела. Этим магом она займётся после, когда станет в деталях выяснять, что же случилось с Гентом Гойлзом и куда подевался Сфайрат, бросившийся в погоню за беллеорским волшебником сквозь угасающую тень портала.

Она не повернулась. Ей нет до него дела. Этим магом она займётся после, когда станет в деталях выяснять, что же случилось с Гентом Гойлзом и куда подевался Сфайрат, бросившийся в погоню за беллеорским волшебником сквозь угасающую тень портала.
— Госпожа Клара, приближаются слуги бога Хедина, Познавшего Тьму, — так, наверное, мог бы говорить старый преданный слуга.
Клара выпрямилась, упирая руки в боки. Туман вновь натёк, насочился по сторонам, неяркий свет словно завязал в серых сетях; Межреальность пуста и мертва, и кажется, что от края и до края, через всю исполинскую сферу миров протянулась мглистая завеса, и ничего, кроме неё, не осталось.
Кроме назвавшегося Кором Двейном чародея, её, Клары Хюммель, да её детей, запертых за этими туманными стенами.
— Слуги бога Хедина, — медленно повторил волшебник. — Я бы осмелился, госпожа, посоветовать не маячить у них перед глазами.
Вычурные кресла исчезли, туман поднимался всё выше и выше, пожирая все окрестности, так, что Клара не видела даже собственной вытянутой руки. Холодные и липкие волны накатывались на неё, стирая все цвета, все краски, заглушая чувства и ощущения.
— Они совсем близко, — прошептал из-за её плеча Кор, вдруг оказавшийся совсем рядом. Клара передёрнулась с невольной брезгливостью, невесть откуда взявшейся.
А потом раздались голоса.
Гномы. Один, два, четверо, шестеро… Восемь. Восемь гномов. Какое-то их тайное наречие, Клара угадывала лишь отдельные слова, но и этого оказалось достаточно.
— Поймали… добыча… великий Хедин… расчленить… поделом… очень опасны… нельзя терпеть…
Конечно, там было ещё много других слов, и всё вместе это могло означать что-то совершенно иное, но в тот миг Клара об этом не думала.
Восемь низкорослых коренастых фигур вынырнули из тумана, что послушно расступался пред ними, словно узнавая хозяев.
Матовая броня, не дающая бликов. Гладкая, ни единого чеканного орнамента, столь любимого Подгорным племенем. Низкие шлемы, полностью закрывающие лица. Взяты наперевес какие-то странные трубы, смутно напоминающие древние пушки, виденные Кларой Хюммель в закрытом, лишённом магии мире. Уж не додумались ли эти гномы до настоящих бомбард?
И снова всё то же — «великий Хедин». Они называют его великим… Аэтерос? Откуда тут эльфийское словечко? Проклятье, что у них за диалект, понимаю с пятого на десятое…
Боевой Маг Долины должен уметь в самое краткое время овладеть хотя бы основами языка того мира, куда его забросила судьба или выполнение своего долга; однако с этими восемью странными гномами привычные заклятия не работали.
Клара невольно покосилась на застывшего, словно изваяние, чародея. Не врал, похоже…
Одна на восьмерых — ничего, случалось ей выступать и против сотен. Не в этом дело, но в капканах и ловушках, расставленных здесь этой тёплой компанией.
Гномы приближались сторожко. Стихли разговоры, стволы бомбард поднялись. Клара вновь подавила соблазн накрыть их всех разом, одним заклятием — нет, нельзя. Пусть сперва откроют дорогу, а пока сделаем так, чтобы нас подольше не замечали.
Кокон. Заклятие из арсенала Безумных Богов, могущественное, но редко используемое, как и левитация. Слишком велики требуемые силы, слишком тонки управляющие заклятья и магу, даже магу Долины, потом бывает несладко. Особенно если свернутая в тугую спираль сила вырвется-таки на волю.
Восьмёрка гномов шла прямо на Клару.

Восьмёрка гномов шла прямо на Клару. Говор смолк, все восемь приближались мелкими, почти неразличимыми шагами, держа наготове оружие. Славные бомбарды… и заряды небось под стать.
По коже Клары словно расползались сотни мелких мурашей. Торопливо перебирали колючими лапками, будто торопясь скорее убраться куда подальше.
И, в общем, они были правы.
Старший из гномов вдруг замер, и остальные тоже мигом остановились, явно пользуясь в такие моменты мыслеречью.
— Они чуют нас, — прошелестел Кор в самое ухо Кларе. Та не повернулась.
Дыхание у него оказалось неожиданно свежим, с лёгким ароматом яблок.
Старается…
Кокон наконец соткался. С непривычки у Клары закружилась голова, к подобным чарам она не прибегала со времён Безумных Богов, своей самой жестокой войны.
Обленилась девушка, разучилась. Позабывала всё что могла. Пожалуй, ты-сегодняшняя в той мясорубке даже и не выжила б.
Однако эти самые «слуги Хедина», похоже, её и вправду не заметили. Настороженно косились во все стороны, по кокону дважды скользнули острые незримые щупальца поисковых чар — Клара всякий раз болезненно дёргалась, кокон защищал её, но взамен требовал немало сил.
И ещё оставалось очень неприятное чувство, будто господин Кор Двейн как-то поддерживает и подкрепляет её охранные чары.
Наконец удовлетворившись, восьмёрка гномов занялась делом, и Клара позволила себе едва заметный вздох облегчения. Они и впрямь снимали капканы, медленно открывая себе дорогу в глубь туманного облака.
Осторожничают. Слишком сложны расставленные западни, даже у поставивших их не получается снять их все сразу, одним движением.
Кор Двейн изрядно раздражал, упрямо маяча у Клары за левым плечом. Что ему, в конце концов, тут надо по-настоящему? Или это как с Гентом Гойлзом? Много красивых слов, а потом — удар в спину?
Гномы продвигались вперёд молча, работая сноровисто, точными, выверенными движениями. Клара ощущала короткие толчки силы, резкие и мощные — эти восемь были настоящими мастерами. Капканы открывались не просто условным заклятием, нет, гномы постарались на славу и открывали каждую ловушку, тщательно разнимая на части её «ловчую суть» — Клара не могла подобрать иного слова.
Мастера.
За ними оставалась неширокая просека — туман колыхался, недовольно тянул щупальца, но вновь поглотить открытую тропу уже не решался.
— За ними. — Кор Двейн даже не пошевелил губами, звук родился где-то возле самого уха Клары. И это была не мыслеречь, столь привычная для них со Сфайратом.
Со Сфайратом…
Сердце сжалось, виски покрыло потом. Что с ним, с её ненаглядным, упрямым, любимым драконом?! Пробивается сейчас сквозь межреальность по уже остывшему следу?.. Увяз в схватках с вечно голодными тварями, бродящими стаями по тайным тропам промеж миров?..
Нет, об этом ты думать не имеешь права. И о детях ты сейчас тоже думать не должна. Только об этой восьмёрке, открывающей сейчас для тебя дорогу в глубь предательского облака. Едва ли тебе представится несколько шансов, Клара. Скорее всего, он будет только один. Кому там служат эти восьмеро, конечно, важно, очень важно — но куда важнее высвободить детей и дать им время ускользнуть. Они драконы, смогут о себе позаботиться. Лишь бы не принялись геройствовать… вихрь какой-то послать на них, что ли, как только доберусь, чтоб унесло подальше?
Пока их ещё не слышно. Никого. Ни Чаргоса, ни Соннэ с Эртаном, ни даже малышки Зоей, хотя её Клара всегда могла отыскать даже в полной темноте.

Терпение, Клара Хюммель-Стайн. Терпение. Если ты чему-то и научилась за годы семейной жизни, так это терпеливо, неспешно двигаться к желаемому. Кинься со всех ног — и пронесёшься мимо, руки ухватят лишь пустоту.
— Сейчас, госпожа Клара. — Даже теперь странный маг не забывал формальные обороты.
Сейчас?.. Нет, почему, я же не…
Да! Они! Все четверо! Здесь! Зоська, Чар, Айка, Эрри — все!
Глухо и басовито забубнили гномьи голоса, слов не разобрать — несмотря на открывшуюся тропу, туман, словно в отместку, гасил все слова, обращая их в неразборчивую кашу.
Зато сразу же ворвался целый ворох ощущений, необычайно ярких, словно всё это происходило с ней самою: страшная тяжесть, наваливающаяся на крылья, прижимающая к земле, хватающие за горло призрачные руки, давящие крик, незримые путы, стягивающие лапы; и теперь Кларе уже не требовалось команд.
Она рванулась с места, огромным прыжком, отбросив всякую маскировку. Кокон развернулся, обернувшись парусом, мигом подхватившим ветер магии; Клара пронеслась над туманной просекой, оставляя за собой настоящий огненный след, пылающая комета, падающая звезда, живущая одно короткое, но очень, очень яркое мгновение.
— Мама! — взвизгнула Зося.
Да, так и есть. Восемь гномов деловито скручивают её детей, все четверо — в драконьем обличье, на серой траве угасают последние языки пламени; братья с младшей сестрицей ударили все вместе, дружно, как учили, даже Зоська, но враг сегодня им не по плечу. Один из поимщиков деловито, без суеты сбивает пламя с наплечника латной перчаткой; Аэсоннэ лежит недвижно, над ней застыл гном со вскинутой бомбардой, из дула ещё сочится плотный белый дымок.
Клара не то завизжала, не то завыла. Горло разорвал дикий первобытный вопль, вопль матери, видящей, как гибнут детёныши. Всё, что умела, что помнила, что знала Клара Хюммель, превратилось сейчас в одно-единственное, яростное и неистребимое желание — убивать. И неважно, что потом случится с нею.
Рубиновая шпага заплясала, описывая восьмёрки и петли. С острия один за другим срывались огнешары, стремительно распухали, ощетиниваясь, точно ежи, тысячами прожигающих насквозь любую броню пламенных игл.
— Хедин! — яростно выкрикнул один из гномов.
…Но даже застигнутые врасплох, получившие удар в спину, подгорные воители не растерялись и не дрогнули. Они словно всё время и готовились к чему-то подобному — один закрутил неподъёмную на вид и неуклюжую бомбарду, словно мастер шеста своё немудрёное оружие, и первый из клариных огнешаров отлетел в сторону, взорвавшись уже где-то в туманных толщах, отброшенный неведомою силой. Двое других разом выпалили в Клару из своих ручниц, и отбивать пришлось уже рубиновой шпаге. Но если гном, отразив Кларин огнешар, даже не пошатнулся, саму волшебницу отшвырнуло далеко назад, она не удержалась на ногах, в спине вспыхнула острая боль; там, где она только что стояла, вспухли два плотных клуба дыма, совершенно скрывшие от неё и детей, и гномов.
Почему-то рот оказался полон крови. Зарычав и сплюнув, Клара вновь бросилась вперёд, сжимая силу вокруг себя узким и разящим наконечником копья. Облака дыма разлетелись под её натиском, рушились какие-то чары — пленения, оглушения, связывания, ещё какие-то, она уже не разбирала.
Молния! Ещё одна! А с ними — заклятия, раздирающие плоть, расплавляющие её, обращающие мускулы в рыхлую, наполовину состоящую из гноя массу.
Почти что некромантия, коей так боялся мессир Архимаг…
Сколько же здесь силы, сколько ж её!
Эфес рубиновой шпаги раскалился так, что Клара его едва удерживала.

— Мама! Мама!.. — разом заголосили Зося и Эртан. Чаргос рвался молча, пытаясь высвободиться, но путы держали крепко.
…Одного из гномов она-таки сшибла с ног, не то огнешаром, не то молнией, во всяком случае, тот вдруг выпустил бомбарду и молча опрокинулся навзничь, по броне растекается водопад сверкающих искр.
Семеро других, однако, не дрогнули. Их удар Клара отбить уже не могла — в неё словно ударила дюжина незримых копий, лишая дыхания, заставляя согнуться; в глазах плясали оранжевые солнца.
— Держись, — тихонько сказал знакомый голос.
Кор Двейн. И вновь — не мыслеречью, но шёпотом, брошенным к самому её уху.
Её щит, поставленный в последний миг, разом обрёл крепость стали. Неведомая сила высасывала боль, и, когда Клара, разогнувшись, вновь послала веер огнешаров — уже они, взрываясь, отбрасывали гномов назад.
В узких прорезях забрал было не видно глаз, но, не сомневалась Клара, там сейчас не может не быть страха пополам с растерянностью. Один из них так и лежал, и странно вывернутая рука подсказывала Кларе, что её удар достиг-таки цели.
Но и сама она едва держалась. Чародейка не замечала — пока! — многочисленных ран с ожогами, но стоять она могла, лишь опираясь на колени и тяжело дыша, заглатывая ртом воздух пополам с собственной кровью.
Это конец. Они слишком сильны. Их семеро, и они…
И они хотят взять меня живой.
Проклятье, Кор Двейн, помоги!
Вспышка. Вспышка. Грохот. Прямо под ногами у Клары плоть Межреальности лопается, огневеющая багровая лава вздымается чудовищным пузырём; на пузыре стремительно появляются плечи, уродливая голова, распахнутая в ярости пасть, глаза-буркалы, дыры, заполненные снежно-белым пламенем, толстые лапы тянутся к отпрянувшим гномам…
— Дети, — спокойно произнёс Кор, очутившись рядом.
Сотворённый из лавы великан заревел, надвинулся на семёрку гномов — и тотчас в широченную грудь ударили заряды бомбард. Гигант затрясся, бессильно вздымая руки, но…
Но, когда он лопнул, на выжженном пятачке, кроме семи живых гномов и одного их мёртвого товарища, уже никого не было.
* * *
— Спасибо. Спасибо… господин Кор Двейн.
— Тут мне полагалось бы ответить «не стоит благодарности, госпожа Клара», но, увы, не получится. Мы ввязались в открытую войну с богом Хедином. Убили одного из его слуг. Подобного не простит ни сам бог Хедин, ни собратья погибшего. Вы сами видели, госпожа Клара, на что они способны. В открытом бою мы не продержались бы против них и считанных мгновений. Нам повезло, им приходилось держать скованными ваших детей, госпожа Клара. Я постарался замести следы, насколько сумел, но… Вы понимаете, госпожа, ваша кровь — это…
Клара понимала.
— Я счастлив предложить вам гостеприимство и защиту, какую только способен оказать мой скромный замок. Но, госпожа, против ратей бога Хедина… буду с вами прям — нам не выстоять. Они нас просто сметут. Достаточно двух десятков его слуг… ну, или трёх, если нам повезёт, и сработают все мои ловушки. И ещё нам надо отыскать вашего супруга. Будет… весьма нежелательно, если он, гм, окажется в руках хединских слуг. Но господина Сфайрата мы сможем перехватить. Он наверняка идёт по тому же следу, только более длинным путём. А вот что дальше…
На обочине тропы через Межреальность горел живой огонь. Зося, Айка, Эртан, Чаргос — все спали. Сейчас, когда они уверены, что «всё кончилось, и кончилось хорошо», плоть потребовала сна.

Зося, Айка, Эртан, Чаргос — все спали. Сейчас, когда они уверены, что «всё кончилось, и кончилось хорошо», плоть потребовала сна.
Пусть спят.
— Нет, господин Двейн. Это не ваша война. Вы не имеете к ней никакого отношения. Я благодарна за помощь, я в долгу пред вами… в долгу неоплатном, но…
— Не надо красивых слов, госпожа Клара, — тихонько рассмеялся Кор. — Долг, помощь, обязана… Мы должны держаться друг друга.
— Кто это «мы»?
— Мы? Маги. Люди, сумевшие стать тем, кто мы есть. Способные шагать сквозь Межреальность и повелевать реками магии. Оставившие позади существование простых смертных, но не забывшие, кто мы такие и откуда вышли.
Клара вздрогнула. Ох, как же ей не нравились подобные зачины!
— Господин Двейн. Я всего лишь мать четверых детей и верная жена своего мужа. Я пришла, чтобы их спасти. Больше я уже ничего не хочу, только чтобы с моей семьёй всё было хорошо. Я не сражаюсь за «свободу» и прочие высокие материи. Всё это у меня уже было, можете поверить. Упорядоченное бесконечно, всегда найдётся какой-нибудь тёмный властелин, злобно гнетущий невинный люд. Я сама просто старалась, чтобы там, где я — зла было бы елико возможно меньше. Например, в моём родном селении.
— Да, в родном селении… — проговорил Кор со странным выражением. — Госпожа Клара, разрешите вопрос?
— Гм… смотря какой. — Чародейка невольно покраснела.
— Зачем вы делали и продавали, вернее, раздавали детям магические игрушки?
— Откуда вы знаете, господин Двейн?
— Госпожа Клара, неужто вы думали, что такая сила, как у вас, останется никем не замеченной и ни во что не вовлечённой? Тем более если это сила боевого мага Долины. Мы ищем, ищем сторонников, госпожа Клара, и в этом я могу быть с вами совершенно откровенным. Однако у вас ведь был свой план, не так ли? Быть может, мы… сможем взаимно помочь друг другу, как помогли только что?
— Будьте аккуратны со словами, господин Двейн. Это вы помогли мне, а не я вам.
— Пусть так. Но я помогал, честное слово, не для того, чтобы вынудить вас к чему-то, госпожа Клара. Я просто не прятался за красивыми словами, когда сказал, что «не стоит благодарности» в нашем случае неприменимо. Но всё-таки, я… очень прошу вас ответить. Насчёт игрушек. Я понимаю, что вы хотите сменить тему, но…
— Господин Двейн. Быть может, вы не поверите, но мой «план», если уж вам угодно так выражаться, заключался лишь в одном — детям нужна защита. И мои игрушки способны её дать.
— Защита? — Кор Двейн поднял брови. — И только? Вы не хотели — простите мою прямоту! — создать своё собственное войско? Взять власть в Беллеоре? Покончить с несправедливостями, голодом, рабством?
— Помилуйте, господин Двейн! Если бы я хотела, с магами моего мира я справилась бы сама. Ну, при известном содействии моего супруга.
— Ой ли? — Кор усмехнулся. — А как же господин Гент Гойлз?
— Он, как я понимаю, тоже ведь слуга бога Хедина? Тогда он не считается, — отрезала Клара. — К тому же я его почти что убила. Жаль, надеялась отыскать его в этой западне… Куда он мог деться, господин Двейн? А? Не подскажете?
Маг покачал головой.
— Признаюсь, я сам удивлён. Он открыл портал, отправил сквозь него ваших детей, рухнул в него сам… и исчез.

Быть может, ваша магия и впрямь его добила, быть может, останься он жив и невредим, не возникло б нужды ждать других слуг бога Хедина в этом капкане… Не знаю, госпожа Клара. И да, не стану скрывать, меня это очень заботит. Потому что если Гент Гойлз и впрямь служит великому Хедину… то, боюсь, вам несдобровать, госпожа. Ни вам, ни вашему супругу, ни вашим детям. И тем, кто получил ваши игрушки, несдобровать тоже. В Упорядоченном кипит война, боги Хедин и Ракот враждуют с Дальними Силами, люди в их играх — просто ничтожная пыль. Неназываемый — вам ведь известно, что это такое? — наступает. И да, госпожа Клара, мы собираем всех магов, достаточно сильных для того, чтобы начать нашу собственную борьбу. Упорядоченное — не место для игр. Тут нет места никаким богам, ни злым, ни добрым. Люди — все люди! — должны овладеть искусством магии. Исчезнут нужда и голод, исчезнут распри и войны. И… кто знает, может, вся огромная совокупность чародеев Упорядоченного, бессчётные мириады, объединившись в огромное кольцо, сможет не только остановить, но и навеки выбросить прочь и самого Неназываемого? — Кор Двейн раскраснелся, глаза его блестели, он говорил с искренней, неподдельной убеждённостью. — Подумайте, госпожа Клара. Поду…
— Почему же вы не придёте прямо в Долину? — перебила чародея Клара. — Почему не воззовёте к тамошним магам?
— Мы пытались, — глухо ответил Кор. — Сперва мы просто наблюдали, и… И мы разочаровались, госпожа Клара. Маги Долины не хотят никаких треволнений. Они живут богато, спокойно, в своё удовольствие. Те, кто достаточно силён — заняты погодой или врачеванием. Из Боевых магов подходили только вы, остальные же… — он лишь махнул рукой.
— Что «остальные»? — Клара ощутила укол обиды.
— Прошу простить, — тотчас повинился Кор. — Я не хотел дурно говорить о ваших товарищах по гильдии, да ещё и у них за спиной. Но и Эвис Эмилада, и Мелвилл, и Эгмонт — не станут ввязываться в такую войну, госпожа Клара. А лгать и вовлекать их обманом ни я, ни мои товарищи не способны. У нас тоже есть честь, госпожа Клара.
— Отрадно слышать, — проворчала чародейка. — Господин Кор! Спасибо за помощь. От всего сердца. Но лезть в вашу войну с богом Хедином я не стану.
Лицо странного волшебника не дрогнуло.
— Вам не скрыться от него, госпожа Клара. Можно бежать от войны, можно обрести иллюзию покоя на краткое время, но скрыться от неё навсегда, забыть о ней вы не сумеете. Бог Хедин не прощает обид, иначе он не был бы богом Хедином. И когда он — или его присные — выследят вас, то…
— Но если он настолько могущественен, что со всеми вашими ловушками, господин Двейн, хватило бы лишь трёх десятков слуг этого злобного бога, чтобы покончить с нами — какой смысл начинать?
— Какой смысл? — Кор нагнулся ближе, голос упал до шёпота. — Госпожа Клара, но в своё время Хедин и его названный брат Ракот, такие же маги, бросили вызов непобедимым богам — Ямерту и его родне. Слыхали о таких?
— Как же не слыхать…
— Отрадно. Так вот, Хедин и Ракот победили. Ниспровергли их. Если это удалось один раз, почему не удастся другой?
— То есть исходов только два? — медленно проговорила Клара. — Или они нас, или мы их? Третьего не дано?
— Боюсь, госпожа Клара, что дело обстоит именно так. — Кор развёл руками.
— Я ничего не делаю без ведома моего супруга, господин Двейн.
— В самом деле? — чуть заметно усмехнулся чародей. — Что ж, госпожа Клара, отыскать его — право же, не самое трудное.

— Что ж, госпожа Клара, отыскать его — право же, не самое трудное. А вот что дальше…
Двое на тропе у костра. Спокойно спят Кларины дети, её драгоценнейшее сокровище. Где-то пробирается кривыми и окольными тропами Сфайрат — она найдёт его, непременно — а что с ним всё хорошо, она уверена. Но что же дальше? Бросить вызов необоримой силе, силе, что сама утвердила себя, побеждая считавшееся непобедимым?
Думай, кирия Клара, как называла тебя незабвенная Райна, о которой ты ничего не слыхала вот уже полтора десятка лет по счёту приютившего тебя мира.
Думай, потому что один раз ты уже ошиблась, и Кэра Лаэды не стало.
* * *
— Великий Хедин! — Вампир Ан-Авагар распростёрся ниц перед Познавшим Тьму, несмотря на недовольную гримасу Нового Бога. — Великий Хедин, к твоим ногам припадаю я, недостойный и запятнавший себя!
— Встань. — Хедин стоял на ступенях знаменитой лестницы в самом сердце Обетованного. Познавший Тьму только что вернулся из какого-то своего странствия, короткого, но, как всегда, таинственного. Меж бровей залегла глубокая складка, глаза ввалились. Отчего-то он не торопился избавить плоть от этих столь человеческих признаков усталости и огорчения.
— Нет, нет, о великий Хедин! Лишь если мне будет даровано по несказанной милости твоей прощение! Ибо кровь на мне, кровь невинных, и я предаю себя во власть твою, в руки твои, на твой праведный суд!..
* * *
«Вампир», — подумал я. Да, Ан-Авагар, точно. Один из гнезда Эйвилль, один из немногих оставшихся. Славно день начинается, ничего не скажешь. С вампира! Ишь, корчится…
— Встань и говори, — велел я.
И он заговорил. Угодливо согнувшись, заглядывая мне снизу вверх в лицо и пытаясь даже улыбаться. Он, недостойный, движимый гладом и вампирьей натурой, каковой не мог противустать, отправился в далёкий мир, где надеялся обрести успокоение. Однако, очутившись там, оказался он пленён неведомою силой, им прозванной «Наблюдающими», кои сумели закрыть от него тропу в Межреальность. Страшный страх и ужасный ужас пробудили они в нём, ибо никому такое не под силу, верят все слуги великого Хедина, владыки путей и дорог!
И… и тогда… О, он не в силах произнести сии ужасные слова! Он вынужден был, ему пришлось, его заставили, ему не оставили выхода, он умирал, умирал, как зверь, на лесной тропе, думая лишь о том, что великий Хедин не получит роковых известий, и потому — только потому! — о, он совершил… вампирье дело.
Наверное, глаза у меня невольно сузились или, как порой пишут в книгах, «полыхнули гневом», потому что вампир вновь распростёрся на пузе, обхватив руками голову и тихонько завывая.
Он убивал там, в этом несчастном мире. Убивал и высасывал жертвы. И хорошо ещё, если не положил начало новому «гнезду».
Но Познавший Тьму обязан выслушать до конца того, кто предал себя на его милость.
Вокруг стали собираться мои подмастерья. По одному, по двое — эльфы и люди, гномы, орки, гоблины, половинники…
Такое, понятно, не каждый день увидишь — гордый и заносчивый вампир, валяющийся в ногах у Аэтероса!..
— Но кроме Наблюдающих, ещё имею я поведать, важное и тайное! — надрывался вампир. — О силах, суть Дальних, скорее всего, имеющих и уловляющих посредством ловушек сильных магов, каковых затем, наверняка, обращающих…
— Иди за мной, — не выдержал я.
* * *
Когда всё кончилось, Ан-Авагар ещё долго сидел на приятно-прохладных каменных ступенях.

На него никто не смотрел, подмастерья разошлись, и вампир чувствовал сейчас смятение, совершенно не свойственное его роду.
Настоящий вампир смеялся бы внутри, смеялся над наивным, хоть и могущественным Богом, верящим в красивые слова, заламывания рук и катания по земле, извините, в нашем случае — по ступеням. Настоящий вампир похвалил бы себя, умного, ловкого и хитрого, такой малой ценой избегшего смертельной опасности. Настоящий вампир уже задумался бы, как истолковать слова Хедина в свою пользу и как, изловчившись, всё-таки находить возможность лакомиться горячей и сладкой кровью смертных, вдобавок к назначенной ему в пропитание крови скота.
Но вместо всего этого Ан-Авагар с изумлением ощущал совсем иное. Он забыл о подобных чувствах, почти забыл, сохраняя лишь бледную тень памяти о них, поскольку именно они, эти тени, делали его нынешние развлечения столь острыми и действительно приносящими наслаждение.
А вместо этого…
По вискам давно мёртвого эльфа стекал пот. Ему было жарко, мучительно жарко, он горел, словно в лихорадке.
Стыд — вот как это называлось.
Мучительный, испепеляющий стыд.
И — от чего-то вспоминался строгий взгляд той самой чародейки, Клары Хюммель. Строгий, но… не ненавидящий.
И это сейчас казалось главнее всего.
Ан-Авагар знал, что теперь ему надлежит сделать.
Точно знал.
* * *
Может ли Новый Бог просыпаться в холодном и липком поту, задыхаясь и схватившись за горло обеими руками? Могут ли его мучить ночные кошмары? Может ли раз за разом сниться ему всё та же огненная чаша и выплёскивающаяся из неё волна, окатывающая Сигрлинн с головы до ног?
Только на сей раз от неё ничего не остаётся, совсем ничего, даже пепла. И я вижу, вижу во всех подробностях, как горит её одежда, как отваливаются, словно сучки, отъеденные пламенем пальцы, как сгорают глаза, обугливаются кости…
Тело Истинного Мага можно убить, но ему самому это не повредит, ведь верно?
Но Истинный огонь идёт глубже, сквозь мясо и кости, к средоточию, к самой идее, к тому, что делает нас теми, кто мы есть.
Сигрлинн исчезает, беззвучно, потому что ей уже нечем кричать — она исчезает, и тут я просыпаюсь.
Узкая ладонь гладит меня по щеке, другая лежит на лбу, и от тонких пальцев исходит приятная прохлада. Она гибко наклоняется надо мной, целуя легко, едва касаясь, губы скользят по виску, чуть прихватывают ухо; она тут, моя Си, вернувшаяся, возродившаяся, подобно фениксу.
Простившая меня. Меня, который её не спас. Ей пришлось выбираться самой, невесть сколько времени вести опаснейшую игру, двойную, если не тройную, пока наконец замысел её исполнился и побег удался.
Побег, за который заплатили жизнями рыцари Прекрасной Дамы, но не я.
Почему я вновь и вновь возвращаюсь к этому? Всё ведь кончилось самым наилучшим, наипрекраснейшим образом?
Или я думаю, что недостоин её? Что мне надо совершить какой-то подвиг? Спасти, на сей раз — по-настоящему?
Я не знаю. Заставляю себя вздохнуть и зажмуриться.
Сигрлинн мягко вытягивается рядом, над головами вспыхивают яркие звёзды. Мы лежим на траве, на странной серой шелковистой траве, но над нами — небо Джибулистана.
Откуда здесь такое? Серая трава — отродясь в нашем нервом мире не росло ничего подобного!
Но холм — я его помню. И долину, где жёлтые барханы соседствуют с роскошными пальмами и стенами зарослей, украшенных всевозможнейшими цветами, а среди всех этих красот змеится голубая река, такой поразительной и пронзительной голубизны, что с ней не сравнится даже небо ярким летним полднем — долину я помню тоже.

Но серой травы здесь не было.
А потом всё исчезает, и я вижу Гелерру. Точнее, я вижу жуткого демона, но суть адаты не спрячешь под изменённой плотью.
Я вижу её, и вижу зажатый многосуставчатым пальцем клочок чёрной ткани с блёстками, сейчас пропитанный кровью.
И рассказ Ан-Авагара. Проклятый кровосос, но, если слова его правдивы — а он не врал, — то… То неужто Дальние взялись за создание своей армии, взяв за образец мою собственную, полки моих подмастерьев?
Сон испуганно расправляет пушистые крылья, отлетая прочь.
Сигрлинн сидит, поджав ноги, на смятой постели рядом со мной, смотрит с лёгкой укоризной, за которой прячется самый настоящий испуг.
— Ты кричал. — Она вновь касается моего лба, подушечки пальцев прохладны, словно морские камушки, катаемые утренним прибоем.
— Прости. — Я перекатываюсь на бок, накрываю её ладонь своей. Пусть не убирает ещё чуть-чуть.
— Что-то случилось с Гелеррой. — В голосе Сигрлинн нет и тени былой шутливой ревности, с какой она упоминала, скажем, ту же Керу, Огненную Деву. — Ты выкрикнул её имя, но… словно в бою, когда ты пробиваешься ей на выручку, а её взяли в кольцо и сшибли с ног.
— Я видел её, — слова едва рождались. — И нас с тобой. На серой траве, в Джибулистане…
— В Джибулистане нет серой травы, — тотчас сдвинула брови Сигрлинн.
— Именно.
Она вздохнула.
— Спи, мой Хедин. Спи, я буду рядом. Теперь и всегда с тобой.
— Ты не хочешь поговорить?..
Она коснулась пальцами моих губ, словно замыкая их.
— Нет. Во всяком случае, не сейчас. Враг знает твоё слабое место, мой Хедин, твою заботу о малых, обо всех, кто страдает сейчас в Упорядоченном, потому что во всех войнах и бедах ты винишь себя. Не так уж трудно наслать тебе тот или иной дурной сон, милый.
— Погоди, «не так уж трудно»? С чего ты взяла?
Она улыбнулась.
— Ты беспокоишься, и даже во сне не способен забыть о тех, кто исполняет твою волю, пусть и будучи счастлив этим, как та же Гелерра. Твой разум тянется к ним, ищет их, и, быть может, в эти мгновения ты становишься открыт и уязвим. Можно создать такие возмущения в текущей силе, что твой разум, его мощь, распознают как чужую беду. Простые смертные колдуны всё время пользуются чем-то подобным, мой Хедин.
— Смертные колдуны просто навевают лживые сны, Си, а не…
— Именно. Посылать тебе лживые сны, заставить тебя видеть их поистине невозможно, милый, но кто знает, те же Дальние могли додуматься и до чего-то похитрее. — Она вдохнула, чуть шевельнулась, блеснул перламутр ногтей на тонких пальцах ног. — Поэтому я должна быть с тобой, каждый миг каждой ночи. Я страж твоих врат, мой Хедин, прости за высокие слова.
— Ни за что не откажусь от такой стражи.
— Так-то оно лучше. — Она потянулась, закидывая руки за голову, губы чуть дрогнули в улыбке. Легла, вытягиваясь рядом со мной, чуть касаясь грудью. И повторила:
— Спи.
— Какое там «спи», когда подле тебя раскинулась этакая обнажённая красотка…
Она хихикнула, завела руку мне под затылок.
— А это ещё лучше, милый.
ЭПИЛОГ
Летучий замок ожил.

— А это ещё лучше, милый.
ЭПИЛОГ
Летучий замок ожил. Раздаются команды, с шипением лопаются огнешары, вспыхивают соломенные чучела, что только что тяжело переваливались на рыхлых ногах-снопах. Хозяин замка возвращается из дальних странствий, и он доволен. Они ждали битвы, они радовались сражению, и теперь нет смысла ждать. Сестра Соллей занимается с новой ученицей, хорошая девочка, способная; равновесие дрогнуло, нет нужды больше прятаться.
Царица Теней рассказала много, очень много. Настало время пустить всё это в ход.
В том числе и нанести визит небезызвестному Чёрному. [2]
* * *
Ракот склонился над Источником Мимира. Рядом, прислонённый к вековечному дубу, застыл его Чёрный меч.
Звезда на девяносто девять лучей готова. Аррис и его эльфы выбились из сил, но сработали на славу. Лучи искрились, сияли, сверкали, словно роса на рассвете — здесь хватало свободнотекущей силы.
Один из двух братьев-богов, один из двух владык Упорядоченного, прибегает ко столь сложным ухищрениям, достойным лишь обычных чародеев — почему, зачем? Разве не принадлежит ему сейчас, за отсутствием Мимира, и сам Источник, и то, что в нём?
Как же бесят, словно маска бесшабашного варвара и впрямь приросла к нему, сделавшись второй натурой, все эти предосторожности и ухищрения! Разве вздрагивал он от каждого шороха и каждой тени, будучи тем Ракотом Восставшим, что вёл свои легионы в поистине безумные атаки? Разве мог он побеждать стократно сильнейшего врага, если бы озабочивался исключительно «сохранением Равновесия»?..
Да, быть может, тогда бы он не проиграл своё восстание.
Но тогда не случилось бы и самого Ракота Восставшего.
Был бы тихий и скромный Истинный Маг, верный слуга Молодых Богов, закадычный друг другого мага, Хедина, Познавшего Тьму.
И всё. И это означало бы конец, конец без начала.
Нет, уж лучше так, как он тогда. Несмотря даже на прорыв Неназываемого.
Он не задал себе в тот миг естественного вопроса, в чём же заключался бы этот самый «конец без начала». Он не усомнился. Вопрос «а не выиграло бы остальное Упорядоченное, если бы его, Ракота Восставшего, не случилось бы вообще?» не мог возникнуть в его сознании. Он не знал колебаний, когда, избрав цель, шёл к ней, зачастую напролом.
Былой Владыка Тьмы усмехнулся. Он знал эти мысли. Они являлись нежданно, и среди тёмной ночи, и среди яркого дня, нежданно, нагадано, и всегда невовремя. Лишали сил, отвлекали, заставляли сжимать зубы и загонять их обратно в тёмные глубины сознания. Сомнения гибельны для него, Ракота. Пусть сомневается Хедин. Такова воля Упорядоченного, таковы правила игры, установленные ими самими. Хедин составляет хитроумные планы. Ракот действует. И сейчас он знает — никакая сила в Упорядоченном не заставит его раскаяться в содеянном. Он может сожалеть о потерях, он может позаботиться о дальних потомках уцелевших, сделав их жизнь хоть чуточку, но лучше — однако он не станет колебаться или проливать слёзы. Упорядоченное доверяет им с братом, покуда они сильны — кому нужны хилые и слабые хранители, только и знающие, что рыдать, сомневаться да заламывать руки?
Вот и сейчас — он пойдёт до конца, какие бы страхи ни ждали впереди.
Пылают за спиной все лучи и руны тщательно вырисованной звезды, сжатая упругой струёй сила течёт сквозь Ракота, и он вновь ощущает себя Истинным Магом, молодым, горячим, не ведающим страха, с развевающимися боевыми знамёнами за спиной и прославленными Легионами перед ним, восторженным рёвом приветствующими своего повелителя.

Конечно, все они потом погибли.
Вода Источника стремительно теплела. Ещё мгновение назад прозрачная, словно слеза, она заполнялась молочной мутью, в пальцы Ракота словно впивались сотни и тысячи раскалённых игл, однако он не останавливался.
Преграды и запреты не для него, Повелителя Тьмы, бросившего вызов неодолимой как будто бы силе и почти её одолевшего. И сейчас его руки погружались всё глубже, всё дальше, уже не сквозь воду, но через тьму веков, туда, к ярко вспыхнувшему на самом дне закладу Старого Хрофта.
К его правому глазу, оставленному на дне Источника, к его плате за мудрость. Мудрость, не позволившую тем не менее избежать Боргильдовой битвы.
Этот глаз видел всё и всё помнил. Он должен поведать и о том, что случилось с Мимиром.
Хедин ни словом не упомянул об этом. Не догадался? Или решил не рисковать? Он стал чрезмерно осторожен, брат Хедин, Познавший Тьму. Слишком много думает о Законе Равновесия, страшась нарушить его даже и в малом, хотя Закон этот впрямую ничего не запрещает. Это лишь последствия, а с последствиями можно бороться, не зря же они — Новые Боги.
Пальцы смыкаются на кругляше, он твёрд и льдисто-холоден на ощупь, словно камень.
Ракот тянет руку обратно к себе, и ему кажется, что он пытается изменить небесный ход целого мира. Глаз Старого Хрофта неизмеримо, немыслимо тяжёл, словно каждый миг, проведённый им на дне Источника, лёг на него тяжким грузом.
Восставший уже знал, каковы будут последствия. Равновесие дрогнуло, весы качнулись; но дороги назад нет, и он продолжал тянуть. Он узнает, где Мимир. И они с братом либо забудут о нём, поставив у Источника крепкую стражу, либо вернут строптивого ётуна обратно, если надо — то и силой. Во всяком случае, брат Хедин перестанет тревожиться.
Всё! На ладони Ракота, сейчас посиневшей, точно отдавленной, лежал глаз Старого Хрофта, твёрдый и гладкий, словно из цветного стекла. Восставший сделал шаг к яростно полыхающей звезде и вдруг покачнулся — навалилась внезапная дурнота, ноги подкашивались. Он заскрежетал зубами, пальцы левой руки сжали эфес Чёрного меча, но всё-таки удержаться не удалось.
Ракот Восставший, Новый Бог Упорядоченного, распростёрся на земле. Глаз Хрофта он из рук не выпустил, но сил заглянуть в него уже не было.
И, лёжа на спине, былой Повелитель Тьмы видел ясно то, чего не видел никогда — протянувшиеся в неведомую глубь тонкие чёрные пуповины — и от Кипящего Котла, и от Источника Мимира. Свободен оставался лишь Урд.
Замерев от внезапного ужаса, Ракот пытался разглядеть, куда уходят тёмные нити — но глаза начинало немилосердно жечь, они заполнялись слезами, точно у просто смертного.
Два источника мечены, осквернены, лишены свободы. Незатронут лишь Урд — стучало в висках. Пока незатронут.
А Мимир? Где же Мимир?
Рука, сжимавшая глаз Хрофта, повиновалась с трудом. Ракот едва поднёс твёрдый и холодный кругляш к лицу, вгляделся, высвобождая скопленную звездой силу.
Теперь он всё сделал так, чтобы ни в чём не покачнуть весы…
Неподвижный чёрный зрачок — словно врата в неведомый мир. Ракот будто мчится тёмным туннелем, падает с головокружительной высоты, а вокруг, затмевая привычные картины Межреальности, поднимаются серые призрачные ветви исполинского, превосходящего всякое воображение Древа.
Мирового Древа, истинного Древа, пребывающего разом в прошлом, нынешнем и в грядущем, во всех временах и во всех мирах. Легендарное Древо, так долго почитавшееся таковым даже ими с братом.
И по ветвям этого древа упорно поднимался Мимир.

Легендарное Древо, так долго почитавшееся таковым даже ими с братом.
И по ветвям этого древа упорно поднимался Мимир.
Конец второй книги
Книга третья
ПЕПЕЛ АСГАРДА
ГЛАВА I
Дремучая чаща вокруг, девственный лес, где, казалось, никогда не бывало не то что человека, но даже и зверя. Но подними взгляд — и ты поймёшь, что оказался в круглой скалистой котловине. За спинами путников остался длинный жёлоб узкого ущелья, а ещё дальше — горы, дикие горы Восточного Хьёрварда, вонзившие прямо в небо острые пики белоснежных вершин.
Очень, очень давно, «когда мир был юн», эти места звались Ётунхеймом. Вернее, были частью его, простиравшегося не на один лишь континент.
Два всадника застыли на узкой тропе, среди лесной тишины. Даже птицы не осмеливались подать здесь голос.
Один из скакунов, дивный восьминогий жеребец, коему надоело безмолвие, вскинул точёную голову, заржал.
— Ничего, — мощная рука наездника опустилась, похлопав Слейпнира по шее. — Скоро и домой… Наш путь закончен. Это здесь, Райна.
— Да, отец, — валькирия склонила голову.
— Так-то лучше. — Старый Хрофт, он же Игг, он же Один — усмехнулся в густые усы. — Хотя «повелитель», конечно, тоже правильно.
— Значит, Фазольт и Фафнер жили здесь, по… отец?
Старый Хрофт спешился, кивнул.
— Здесь. И сюда они вернулись, закончив строительство Асгарда.
— Не осталось никаких следов…
Один вновь кивнул, не без угрюмости.
— Лес безжалостен, Райна. Кстати, тебе идёт это имя, моя Рангрид, Разбивающая Щиты.
Валькирия Райна вздрогнула, из горла вырвался всхлип.
— Ты правильно сделала, назвавшись Райной. Ни к чему было победившим на Боргильдовом поле знать, что одна из Тринадцати осталась в живых.
— Я стала наёмницей, великий отец. — Валькирия опустилась на одно колено, низко склонив голову. — Я продавала своё искусство. Искусство войны. Я служила — и ждала. Но я не… я поверила в твою смерть, отец.
— Мудрено было не поверить, — усмехнулся Хрофт. Рука его по обыкновению скользнула к месту у пояса, где полагалось быть рукояти меча, но нашла лишь пустоту.
— Прости… повелитель, — выдохнула Райна.
— Ты повторила это в который раз, дочь моя? — нахмурился Один. — Я давно простил. Меч — это важно, но его не сравнить с моим копьём, сломавшимся, когда…
— Я помню, отец. Я видела это.
— Ямерт. Ямерт его и сломал. Ловок был, силён, что и говорить… поймал мой Гунгнир, и сломал древко, голыми руками… обломки швырнул себе под ноги и раздробил…
Наступило молчание. Молчали древние ели, молчал камень скалистых склонов; Ётунхейм опустел, но обид не забыл. И ничего не простил. Где теперь те гиганты, ётуны, великаны, с которыми бился рыжебородый бог грома, пока не случилась Боргильдова битва?
Ничего не осталось. Рухнули крыши, коньки и балки, сгнили стены, сложенные из казавшихся вечными огромных стволов.
— Перед тем последним сражением ётуны разделились, — Один невидящим взглядом смотрел в пространство. — Иные примкнули к Ямерту и его присным. Другие, несмотря на распри — к нам…
Райна кивнула.

— Я помню, отец. Они сражались доблестно и… перебили друг друга.
Старых Хрофт вновь кивнул, единственный глаз сощурился.
— Те времена не вернуть, дочь моя. Нет смысла в сожалениях, оставим их иным, тем, кто младше нас. Я не удивлён, кстати, что ты не разыскивала меня — мы жили лишь милостью победителей, и я не чувствовал твоих шагов под этим небом так же, как и ты не чувствовала моих. А теперь — помоги мне.
Райна — в облачении обычной странствующей воительницы, простой кольчужный доспех, ничем не примечательный меч — вскочила на ноги.
— Приказывай, повелитель.
В глазах Одина вспыхнули золотые искорки.
— Никогда не уходи с пепелища насовсем, — вдруг сказал он. — Я ушёл от руин Асгарда, потому что… каждый миг видел всё прежним. И знать, что пали все, а ты жив лишь милостью врага, лишь жалостью Ялини… лучше б она прикончила меня собственными руками.
В небе над Хьёрвардом плыли тучи, вечные и неизменные. Тихонько шумел древний лес, похоронивший под собой остатки дома, что возвели себе два брата-ётуна, ещё до того, как в их мир явились незваные гости.
Валькирия ждала, а Старый Хрофт, осторожно гладя по шее замершего Слейпнира, такого же бессмертного, как и его хозяин, невидящими глазами глядел вверх, в серое небо.
— Я пришла бы к тебе раньше, Отец. Если бы знала. И если бы…
— Если бы не стыдилась того, что выжила? — тяжело взглянул Старый Хрофт.
Райна совсем сникла.
— Дочь моя, мы странствуем уже немало времени. Мы были в Западном Хьёрварде, в Галене Белопенном, мы стояли на кручах Эльфрана, где время словно остановилось; мы видели моё тамошнее обиталище; мы шли сквозь Упорядоченное плечо к плечу, как и полагается встретившимся после долгой разлуки; отчего же ты плачешь сейчас, Рангрид?
Райна всхлипнула. Чуть слышно звякнули колечки тщательно пригнанной и смазанной кольчуги.
— Ты слишком долго скиталась, дочь. Слишком долго оплакивала себя и всё утраченное.
— Да, Отец. Сестёр. Тебя. Себя. Асгард…
— Пусть твои печали останутся в этой пуще, — усмехнулся Один. — Я сбился со счёта, сколько столетий я оставался один. Потом мне встретился молодой маг Хедин. Истинный Маг. Мщение свершилось, Рангрид, в этом можешь не сомневаться. Наши гонители пали сами, обратившись в странников, неприкаянных и презренных. Боргильдово поле отомщено сторицей!
— Разве отомщено оно, Отец? Мои сёстры погибли, одна за другой, я не успела ни принять их оружие, ни смежить им глаза. Асы и асини не влачатся по дорогам Упорядоченного. Их больше нет, и нет того Нифльхеля, откуда б они смогли вырваться. В то время, как Шестеро живы, хоть и лишены сил. Однако не уничтожены!
— Это же хорошо, дочь. Нам есть для чего жить. О! Постой! Ты разгневалась?
— Прости, Отец. Но… Молодые Боги, если я правдиво поняла твой рассказ, лишены власти уже множество веков назад. Давно уже в Упорядоченном правят Новые Боги, Боги Равновесия, названные братья, Хедин и Ракот, из последнего Поколения Истинных Магов. Почему же прозывавшиеся Молодыми Богами, Ямерт и его присные, почему они ещё живы?!
Отец Дружин встретил горящий взгляд валькирии, не дрогнув.
— Даже сейчас они куда сильнее меня, дщерь. Моя «месть» означала бы лишь прощание с истинной местью. Кроме того, Шестеро — только шестеро, потому что Ялини, лучшая из них, отреклась от братьев и сестёр — зачем-то нужны Хедину с Ракотом.

Кроме того, не забывай — это именно я навёл юного Хедина, на то, что он может совершить.
— Но, Отец, почему же тогда они с Ракотом, а не ты, властвуют над сущим?
Старый Хрофт пожал плечами.
— Упорядоченное избрало их. Они обрели великие силы, и по праву. Сила не даётся неправедным. Она справедлива, дочь моя.
— Тогда бы мы одержали верх на Боргильдовом поле…
— Не все пути вышних иерархий ведомы даже и мне, — с неохотой признался Один. — Прошло то время, когда я мнил, что мудрее меня нет никого в мире. К иным тайнам мне так и не удалось подступиться. Новая, незнакомая магия — как, скажем, магия молодого Хедина — мне так и не далась. Впрочем, достаточно разговоров, Рангрид. Мы явились сюда не просто так. Нам потребуется оружие. Настоящее оружие.
— Здесь, Отец? В этой пустыне? Неужели гиганты могли обладать чем-то таким, что пригодилось бы нам сегодня?
— Я не зря вспомнил про развалины, — невесело усмехнулся Один. — И про Асгард. Во время оно, как ты помнишь, именно Фазольт и Фафнер возводили его стены…
— Я помню, Отец.
— Цена их казалась неподъёмной, но мы были горды. О, как мы были горды! Мы уплатили требуемое, и они удалились, во всё горло распевая какую-то совершенно варварскую песнь…
— Я помню и это. — Райна избегала смотреть на отца.
— Прекрасно. Ну, а помнишь ли ты, дочь моя, что гримтурсены строили лишь кольцо внешних стен с башнями? Что сердца Асгарда, Валгаллу, мы поднимали сами?
Валькирия молча кивнула.
— С тех времён у нас кое-что осталось. — Один вновь сощурил единственный глаз. — Иди сюда и помоги мне.
— Как, повелитель? У меня нет никаких «волшебных сил». Я воевала простой наёмницей, искусной с обычным оружием.
— Вспомни, как вы с сёстрами неслись меж облаками и морем. Как спешили к бранному полю, как подхватывали павших героев, унося их в Валгаллу. Вспомни вашу песнь, заставлявшую дрожать небо и землю. Вспомни, какой ты была, Рангрид! Вспомни сестёр — Рёгилейв и Хильд, Хьёрфьетур и Хлекк, Гель и Гейр! Вспомни и Сигдриву, вспомни её судьбу, и пусть гнев твой воспылает так ярко, как только может. Вспомни ваш полёт, вспомни всё, моя дочь! Вспомни свою мать!
Райну трясло, глаза метали молнии, в горле валькирии глухо клокотало.
— Хорошо! — каркнул Отец Дружин.
Меж его воздетых рук заклубилось холодное голубоватое сияние, словно молодой лёд. Миг — и слепленный из ничего огненный шар, разбрасывая искры цвета неба, врезался в землю, безжалостно расплескивая вокруг себя неподатливую землю. Миг спустя обнажился древний фундамент, сложенный из огромных диких валунов. Опрокинутые деревья так и валились во все стороны.
Голубой шар опалил старые камни и угас — правда, не бесследно. Один из валунов откатился в сторону, замерев среди расплесканной, точно вода, земли.
Тяжело дыша, Райна глядела на открывшуюся яму. Наверное, валькирия ожидала сверкающих сокровищ, магического оружия, пережившего все эпохи, древнего и убийственного — однако вместе этого ей открылись лишь несколько покрытых ржавчиной обломков. Это даже не могло быть мечом.
— Разочарована? — усмехнулся Один. — Пора сверкающих клинков ещё не наступила.
— Позволит ли отец мой спросить, что это?
— Позволит. Кирка, заступ и плуг. Кирка и заступ, возводившие стены Асгарда, вернее, то, что от них осталось, и плуг, которым проведён был первый круг на земле, где легли фундаменты нашей твердыни.

Кирка и заступ, возводившие стены Асгарда, вернее, то, что от них осталось, и плуг, которым проведён был первый круг на земле, где легли фундаменты нашей твердыни.
— Но ведь это… вещи Ётунов?
Старый Хрофт покачал головой.
— Не во всём можно верить преданиям. Тем более сказкам ётунов. Они большие любители прихвастнуть, особенно когда дело касалось асов и, особенно, асинь.
— Но я сама помню… И ты повторил, Отец…
— Эти вещи никогда не принадлежали великанам, дочь моя, — Старый Хрофт чуть сдвинул брови. — Инструмент стал даром первых гномов. Мы строили, а потом, донельзя довольные собой, попросту забыли о нём. Мьёлльнир и Гунгнир — вот что казалось ценным, нужным, вечным. Разве дело богов шагать за плугом, махать киркой, работать заступом? Всё это осталось валяться под открытым небом, а Фазольт с Фафнером — хозяйственные ётуны! — не могли пройти мимо. Что плохо лежит, то, как известно, рано или поздно оказывается в загашнике великанов — так и тут вышло.
— Они их похитили? Инструменты богов?
Один кивнул.
— Тогда мы лишь посмеялись. Кому нужны эти железки! Пусть ничтожные ётуны, наши слуги, забирают их себе. Нам они ни к чему. Потребовалась Боргильдова битва, чтобы… чтобы понять.
— Понять что, Отец?
Старый Хрофт ответил не сразу. Постоял, склонившись, над дымящейся ямой, вглядываясь в невзрачные, покрытые ржавчиной обломки.
— Слушай меня, Рангрид. Я начну с самого начала, будь терпелива. Уже после битвы, отпущенный милостью врага, я брёл прочь под хохот Ямерта и его сородичей — не смеялась одна лишь Ялини, — и ноги сами понесли меня на развалины нашего дома. Там не осталось ничего, груда опалённых огнём Ямерта камней. Асгард пал, враг пренебрёг им, предав всё пламени. Я стоял, глядя на пепелище… и вдруг вспомнил.
— Плуг, кирку и заступ, Отец?
Один кивнул.
— Плуг, кирку и заступ, дочь моя. Оружие не помогло нам, так, может, поможет совсем другое?
— Инструменты?
— Да. Но какие именно, я тогда ещё не знал. И не понимал до тех пор, пока не встретился с молодым магом Хедином. Истинным Магом.
— И что же случилось тогда, отец?
— Он стал моим учеником, — гордо бросил Отец Дружин. — Я научил его многому, открыл тайны рун, что сам познал столь дорогой ценой. Спираль раскручивалась очень, очень медленно, но уже тогда я верил, что когда-нибудь моя месть свершится.
— И она свершилась, повелитель!
— Свершилось, — с неопределённым, непонятным выражением не то разочарования, не то досады проговорил Старый Хрофт. — Дорога оказалась длинна. Я не торопился, века шли, маг Хедин составил план отмщения и привёл его в действие. Увы, первая его попытка потерпела неудачу. Ночную Империю разгромили — Молодые Боги и т