Разгром

Всюду в полях и на дорогах видны были следы невероятного
опустошения: сорванные изгороди, деревья, словно сгоревшие от пожара, сама
земля, развороченная гранатами, вытоптанная, окаменелая под пятою
пронесшихся толп и такая истерзанная, что казалась обреченной на вечное
бесплодие. Лил дождь, все тонуло в белесом тумане, от всего исходил
неистребимый запах, запах полей сражения, от которых веет прелой соломой,
горелым сукном, смрадом гнили и пороха.
Сильвина устала глядеть на эти поля смерти; ей казалось, что она прошла
по ним целые мили, она озиралась с возрастающей тоской.
— Где ж это? Где ж это?
Но Проспер не отвечал; его охватило волнение. Еще больше, чем трупы
товарищей, на него угнетающе действовали трупы лошадей, несчастных лошадей,
лежавших на боку. Их было много. У некоторых был особенно жалкий вид, они
лежали в ужасных позах: головы оторваны, бока вспороты, кишки вылезли.
Многие валялись на спине; брюхо у них непомерно вздулось, все четыре ноги
скорбно торчали в воздухе, словно колья. Вся необъятная равнина была усеяна
ими, как буграми. Одни после двухдневной агонии еще не околели и при
малейшем шуме страдальчески приподнимали голову, покачивали ею в стороны и
снова опускали; другие не двигались, но внезапно начинали дико ржать,
испуская стон, свойственный только подыхающим лошадям, такой страшный,
мучительный стон, что от него содрогалось небо. У Проспера сжалось сердце;
он вспомнил Зефира и подумал, что, может быть, увидит его.
Внезапно Проспер почувствовал, что земля затряслась от бешеной скачки.
Он обернулся и успел только крикнуть своей спутнице:
— Кони!.. Кони!.. Бегите за эту стену!
С вершины соседнего склона сотня вольных коней без всадников, —
некоторые еще навьюченные снаряжением, — неслись вниз, мчались прямо на них
с адской быстротой. Это были заблудившиеся лошади, которые остались на поле
битвы и чутьем объединялись в табуны. Уже два дня, лишенные овса и сена, они
щипали редкую траву, грызли изгороди, глодали древесную кору. И когда голод,
пришпоривая, словно стегал их по брюху, они все вместе бросались бешеным
галопом вперед и мчались по безлюдным, безмолвным полям, давя мертвецов,
приканчивая раненых.
Смерч приближался. Сильвина успела только оттащить осла с тележкой под
прикрытие стены.
— Боже мой! Они все раздавят.
Кони перескочили преграду; раздался как бы раскат грома, они скакали
уже дальше, по ту сторону стены, промчались по ложбине к самой опушке леса и
исчезли.
Сильвина снова вывела ослика на дорогу и потребовала от Проспера
ответа:
— Ну, где ж это?
Он стоял и смотрел во все стороны.
— Там было три дерева. Надо найти три дерева… Эх! Ведь в бою не
разберешь, а потом не очень-то легко вспомнить, по какой дороге шел.

Вдруг слева он заметил двух мужчин и женщину; он хотел их расспросить,
но при его приближении женщина убежала, а мужчины, пригрозив ему кулаком,
отогнали его. Он заметил еще других, но все его избегали и, словно
пресмыкающиеся, уползали в чащу; у этих оборванных, невероятно грязных людей
были подозрительные бандитские рожи. Проспер заметил, что там, где побывал
этот сброд, на мертвецах не оставалось башмаков, везде торчали голые
посиневшие ноги; и в конце концов он понял, что эти бродяги идут вслед за
немецкими войсками и грабят трупы; это целая свора хищников, последняя
сволочь, появившаяся после нашествия неприятеля. Мимо Проспера прошмыгнул
худой верзила с мешком за плечами; в его карманах звенели краденые часы и
монеты.
Какой-то мальчишка лет тринадцати — четырнадцати все ж подпустил к себе
Проспера. Проспер, узнав, что это француз, осыпал его бранью, но мальчик
возразил: «В чем дело? Разве нельзя зарабатывать на хлеб?» Он подбирает
шаспо, ему дают по пяти су за каждое. Утром он бежал из своей деревни; в
брюхе у него пусто уже второй день; его подрядил люксембургский
предприниматель, который вошел в сделку с пруссаками на поставку им
собранных с поля битвы винтовок. Ведь пруссаки опасались, что, если оружие
подберут пограничные крестьяне, французы переправят его в Бельгию, а оттуда
оно вернется во Францию. И целая свора оборванцев рыскала в поисках ружей,
добывая монеты в пять су, шаря в траве, подобно тому, как на лугах женщины
собирают одуванчики.
— Ну и работа, нечего сказать! — проворчал Проспер.
— А что же делать? Есть-то ведь надо! — ответил мальчуган. — Я никого
не обкрадываю.
Он был не из этих мест и не мог ничего сообщить; он только указал на
соседнюю ферму, где остались люди.
Проспер поблагодарил и пошел обратно к Сильвине, но вдруг заметил
шаспо, почти зарывшееся в борозду. Сначала он не хотел показывать его
мальчику. Но внезапно вернулся и, словно против воли, крикнул:
— Эй! Гляди, шаспо! Заработаешь еще пять су!
Сильвина подошла к ферме и заметила несколько крестьян; они рыли
кирками длинные рвы. Ими непосредственно командовали прусские офицеры с
простым хлыстиком в руке; держась прямо, словно аршин проглотив, они молча
следили за работой. Крестьян заставили зарывать мертвецов, из боязни, что от
дождливой погоды ускорится разложение. Здесь стояли две телеги, полные
трупов, и их выгружала целая партия рабочих, быстро укладывала тесными
рядами, не обшаривая, даже не заглядывая им в лица; потом три человека с
большими лопатами обходили ряд и покрывали его таким тонким слоем земли, что
под ливнями она уже трескалась. Все делалось наспех, и через каких-нибудь
две недели сквозь эти трещины неминуемо должна была проникнуть зараза.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 119 120 121 122 123 124 125 126 127 128 129 130 131 132 133 134 135 136 137 138 139 140 141 142 143 144 145 146 147 148 149 150 151 152 153 154 155 156 157 158 159 160 161 162 163 164 165 166 167 168 169 170 171 172 173 174 175 176 177 178 179