…Расстрелять! — 2

обода. Комендант очнулся и бросился за ней. Он решил, что этот старший лейтенант никуда от него не денется в этом городе. Старлей тоже бросился.

Он поймал свой «гриб» на противоположной стороне улицы, сразу же надел его и сдуру побежал за комендантом, А комендант, путаясь под ногами у

прохожих, ловил свою юркую фуражку, наклонялся, растопырившись, натыкался на чьи-то колени, хватался и не мог ухватиться. Наконец он изловчился,

ухватился и только собирался разогнуться, счастливый, как на него налетел старлей. Чисто случайно, по инерции налетел, как мы уже говорили, но,

поскольку согнутый комендант почти что распрямился, то старлею ничего не оставалось, как дать ему по удачно расположенному в трехмерном

пространстве толстомордому заду с разгона сорок пятого размера ногой, Марадона не сделал бы лучше! Комендант улетел, как детский мячик,

воткнулся в почву, и фуражка его, опять скакнув, завращалась, подпрыгивая и празднуя свободу.
А старлей исчез. Его так и не нашли в этом городе, хотя и устраивали облавы на старших лейтенантов и шарили, шарили, шарили, инструктировали и

опять шарили, шарили, сличали… Потом, устав сличать и шарить, стали уже сомневаться, да был ли он вообще, этот старлей, и решили, что не был, да

и не мог быть.

САПОГИ

Судоремонтный завод. Подводная лодка в сухом доке. Грязь. Холод. Железо. Вонь сварки. По отсекам горят нештатные светильники. Хоть они и горят,

но освещаются только небольшие пятачки, и вахтенные ползают по кораблю, как крысы внутри огромного батона.
Вахта. Даже если корабль будет полуразваленным стоять на кильблоках, то и тогда на нем будет нестись вахта — через день — на ремень.
Нет, уже не «через день», «матройзеров» — матросов — не хватает. Они не меняются с вахты сутками. Многие стоят по полмесяца.
В каютах холодно — с корпуса снимают листы обшивки, и в дыры видно небо. Подвахтенные ночуют в каютах, заваливаясь в ватниках, наворотив на себя

сверху немыслимую груду старых, вонючих шинелей. Придешь на вахту будить — разгребать замучаешься, пока до тела доберешься. А спят — как убитые,

а лица — чумазые, а руки — огромные, толстые, синие, как вареники. Давно замечено, что у молодых матросов руки мерзнут только первые полгода-

год, а дальше — все отлично.
Столовую уже демонтировали, поэтому комсомольское собрание было решено проводить в кают-компании. Там все готово, и светильники протянуты.
С базы привели наш комсомольский «народ» — тех матросов, которые чудом не стоят на вахте.

С базы привели наш комсомольский «народ» — тех матросов, которые чудом не стоят на вахте. Тема собрания — патриотическая акция «Революционный

держите шаг»,
— Докладчик просит…
— Двадцать минут.
Докладчик — замполит. Он долго говорит о воинской дисциплине — ее нужно крепить, а вот матрос Куций прибыл из отпуска, и вслед за ним прибыла

посылка с пятью литрами вина. Почтальон Пуськов, которому была адресована эта посылка, метался с ней в лестничных пролетах, как отравленная

крыса; метался, пока не попался.
— Кто желает выступить? Поактивней, тема актуальная!
Заместитель, после всеобщего пятиминутного молчания на актуальную тему, не выдерживает:
— Давайте все-таки послушаем, что же скажет матрос Куций, а то он валит на своего отца, на брата, на Пуськова, на социальное происхождение, на

Молдавию, Но как в Молдавии узнали, что на свете белом существует такой Пуськов? Вот я бы, например, сидя в Молдавии, не догадался бы…
Куций встает, безвинные глаза его изучают потолок,
— Ну, я… это… это не я… это брат…
— Всем понятно? Садитесь, товарищ Куций! Кто желает выступить?
Всем понятно, поэтому все молчат. Приглашенный на собрание злой младший командир того самого, украшенного ублюдками типа «куций» подразделения

ни с того ни с сего обращается к одному из моряков;
— Кузнецов! А вы почему молчите?! Почему не встанете и не скажете здесь то, что вчера вы мне говорили? Здесь же можно говорить. Вот вы и

говорите. Встаньте и смело, не трусьте, доложите… о сапогах доложите…
Личный состав не любит сапоги. Сапоги на флоте никто не любит. Вечная война с одеванием флота в сапоги. Матросы их выбрасывают сразу же, как

только получают, и надевают ботинки, снашивая их в хлам.
Кузнецов не трусит. Он просто не знает всех русских слов. И говорить его никто не учил. Он вскакивает и начинает:
— Не одену я сапоги… Я три года… не положено… да… они штабники… они перед комдивом ходят в ботинках… бербаза… а я в сапоги, да?.. Не одену… я

три года в автономках… а теперь, в сапоги, да?
Замполит дает Кузнецову свое крепкое замполитское слово, что он, Кузнецов, наденет сапоги.
Кузнецов заикается с трясущимся лицом. Из-за беспросветной казармы, койки, холода, корабля, вот этого неснимаемого ватника, из-за того, что люди

врут. Он не может говорить, у него горловые спазмы. Овладевает он горлом только для того, чтоб заорать.
— Не одену! Не одену сапоги! — бунтует Кузнецов. — Не одену! Сажайте! Вешайте!
— Товарищи! Есть предложение прекратить прения. Кто «за»?
И далее слушали постановление по патриотической акции «Революционный держите шаг».
В 18 часов того же дня прямо на докладе командиров боевых частей и служб сообщили: «Пожар в цехе номер пятнадцать!»
Дежурный по части тут же убегает. За ним исчезает АСО — аварийно-спасательное отделение. По кубрику наблюдается нервное перемещение офицеров.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92