— Принесите мне мотыгу, — приказал Окагбуе.
Когда Эквефи принесла мотыгу, он уже снял с себя мешок из козьей шкуры и свои одежды, так что на нем осталась только повязка — длинная и узкая полоса ткани, обернутая вокруг пояса и пропущенная между ног. Он сразу принялся копать там, где указала Эзинма. Все сидели вокруг, наблюдая, как яма становится все глубже и глубже. Верхний темный слой земли вскоре сменился ярко-красной глиной, которой женщины мажут стены и пол своих хижин. Окагбуе копал молча, без передышки, спина его блестела от пота. Оконкво стоял у края ямы. Он предложил Окагбуе выйти из ямы и передохнуть немного, а тем временем он, Оконкво, покопает. Но Окагбуе ответил, что еще не устал.
Эквефи ушла к себе в хижину варить ямс. На этот раз муж выдал ей больше ямса, чем обычно, — надо было угостить знахаря. Эзинма пошла вместе с нею помочь чистить овощи.
— Слишком много зелени, — сказала она.
— Разве ты не видишь, что горшок полон ямса? — ответила Эквефи. — И потом ты ведь знаешь, что зелени всегда становится меньше после варки.
— Знаю, — сказала Эзинма, — из-за этого Змея-ящерица и убила свою мать.
— Вот именно, — сказала Эквефи.
— Она дала своей матери, — продолжала Эзинма, — семь корзин с овощами, чтобы та их сварила, а их после варки оказалось только три. Тогда она убила ее.
— Только сказка на этом не кончается.
— О, теперь я вспомнила! — воскликнула Эзинма. — Она принесла еще семь корзин и сама сварила щи. И опять их оказалось только три корзины. Тогда она убила себя.
А Окагбуе и Оконкво все копали и копали, отыскивая ийи-ува Эзинмы. Соседи в ожидании сидели вокруг. Яма стала теперь такой глубокой, что уже не видно было того, кто копал. Только куча красной глины становилась все выше и выше. Нвойе, сын Оконкво, стоял у самого края ямы, боясь что-нибудь упустить. Окагбуе опять взял мотыгу у Оконкво. Он работал, как всегда, молча. Соседи и жены Оконкво разговаривали между собой. Детям тоже наскучило ждать, и они затеяли игры.
Вдруг Окагбуе с ловкостью леопарда выскочил из ямы.
— Он уже близко! — сказал он. — Я его чувствую.
Все мгновенно пришли в волнение; те, кто сидел, повскакивали на ноги.
— Позови свою жену и дочь, — сказал знахарь Оконкво. Но Эквефи и Эзинма, услышав шум, сами выбежали из хижины посмотреть, что случилось.
Окагбуе опять спрыгнул в яму, которую теперь плотной стеной обступили зрители. Он еще несколько раз ударил мотыгой, и вдруг она стукнулась в ийи-ува. Знахарь осторожно подцепил его мотыгой и выбросил на поверхность. Женщины в испуге шарахнулись в стороны. Но они вскоре опять подошли, и все зрители, теперь уже с почтительного расстояния, разглядывали узелок. Окагбуе вылез из ямы и, ни на кого не глядя, молча подошел к своему мешку из козьей шкуры, достал оттуда два листка и стал их жевать. Проглотив и он взял левой рукой узелок и медленно развязал его. Из него выпал гладкий блестящий камушек. Окагбуе поднял его.
— Это твой? — спросил он Эзинму.
— Да, — ответила она. Все женщины радостно вскрикнули, — наконец-то несчастия Эквефи кончились.
Все это случилось больше года тому назад, и с тех пор девочка ни разу не болела. И вот этой ночью Эзинму вдруг стало лихорадить. Эквефи перенесла ее поближе к очагу, постелила ей на полу циновку и развела огонь. Но девочке становилось все хуже и хуже. Эквефи стояла около нее на коленях, щупала ее влажный пылающий лоб и молилась, молилась. Хотя жены ее мужа говорили, что это всего-навсего иба, она не слушала их.
Оконкво вернулся из леса, неся па левом плече ворох трав и листьев, корней и коры лекарственных растений.
Он вошел в хижину Эквефи, снял свою ношу и сел.
— Принеси горшок, — сказал он, — и оставь ребенка в покое.
Эквефи пошла за горшком, а Оконкво тем временем отобрал нужное количество целебных растений и нарезал их. Затем положил все это в горшок, а Эквефи налила туда воды.
— Достаточно? — спросила она, налив горшок до половины.
— Еще немного… я сказал немного. Ты что, оглохла? — рявкнул Окопкво.
Эквефи поставила горшок на огонь, а Оконкво, захватив мачете, собрался к себе.
— Внимательно следи за горшком, — сказал он, уходя, — смотри, чтобы снадобье не переварилось, а то всю силу утратит.
Он ушел к себе в хижину, а Эквефи стала так усердно хлопотать над горшком со снадобьем, словно это был сам больной ребенок. То и дело она переводила взгляд с Эзинмы на кипящий горшок и опять на Эзинму.
Когда Оконкво решил, что снадобье варится достаточно долго, он вернулся и, заглянув в горшок, объявил, что оно готово.
— Принеси мне низенькую скамейку и толстую циновку, — приказал он.
Затем снял горшок с огня и поставил его перед скамейкой. На эту скамейку вплотную к горшку, от которого подымался пар, он положил Эзинму и накрыл; толстой циновкой. Эзинма металась, пытаясь вырваться из-под циновки, прочь от удушающего пара, ее крепко держали. Она принялась громко плакать. Когда циновку наконец сняли, девочка была вся мокрая от пота. Эквефи обтерла ее чистой тряпкой, переложила на сухую циновку, и она вскоре уснула.
Глава десятая
Когда жара немного ослабела и палящие солнечные лучи перестали жечь тело, народ стал стекаться отовсюду к деревенскому ило. Многолюдные церемонии происходили обычно в это время дня даже в тех случаях, когда бывало объявлено, что церемония начнется после полуденной еды, все понимали, что начнется она гораздо позднее, — после того, как спадет зной.